Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Диккенс читал носильщику вслух «Посмертные записки Пиквикского клуба», главу за главой, по мере их написания, профессор с сияющим взором, способным растопить даже сердце нортумберлендского льва, имейся оно у каменного истукана, поинтересовался:

– Думали ли вы тогда, в тысяча восемьсот тридцать четвертом году, что книга эта станет знаменитой?

– О да. Конечно, сэр. Уверен был: все пойдет хорошо. Книга его меня так смешила. Сам-то он в ней еще сомневался. Но я завсегда распознаю хорошую вещь, коли мне ее показали.

И старик кивнул с такой важностью, будто именно его мнение обеспечило славу великому «Пиквикскому клубу».

– Здесь он жил, когда женился на мисс Хогарт, – продолжил старик. – Если хотите, можете осмотреть комнаты, – проявил он любезность, после того как ладони его коснулся протянутый профессором шестипенсовик.

По стертым ступеням визитеры поднялись наверх. Дверь комнаты оказалась заперта. Они благоговейно потрогали бронзовую ручку, прочли на металлическом прямоугольнике имя «Эд Пэк» и вытерли ноги об очень грязный коврик, который лежал у порога. Со стороны это, вероятно, выглядело довольно смешно, но поклонение кумирам не самое худшее из современных безумств. И не особенный грех проявить немного сентиментальности на темной лестнице по отношению к человеку, чьи персонажи вызывают восторг, сочувствие и улыбки у целого мира.

Затем они отправились в «Голову сарацина», где останавливался мерзкий хозяин йоркширской школы Сквирс, когда приезжал за новыми учениками. Время, похоже, было не властно над этим местом. Оно оставалось таким же, как описал его Диккенс в «Николасе Никльби». Снаружи тянулась деревянная галерея, куда выходили горничные, встречая и провожая кареты. И арка, через которую стылым утром проехал несчастный Николас, была тут как тут. И бар гостиницы, где Сквирс шпынял бедолаг-учеников, пока никто не видел, и одарял отечески ласковыми наставлениями на людях. Оголодавшие его жертвы прихлебывали из одной кружки и судорожно заглатывали куски хлеба с маслом.

Здесь у Ливи возникло искушение унести на память висевшую за дверью оловянную пивную кружку, но, опасаясь косого взгляда Сквирса, она прихватила лишь грязный камушек.

После гостиницы они с профессором заглянули в лондонский Темпл, это средоточие судебных иннов (юридических корпораций), и сад при нем. Фонтан не работал, но смотреть на него все равно было приятно, тем более что сквозь тучи словно бы нарочно прорезались вдруг солнечные лучи. Грела сердце мысль о том, что здесь, в Миддл-Темпл-холле, второго февраля 1602 года состоялось первое представление «Двенадцатой ночи» Шекспира. Тут к тому же росли белые розы Йорков и алые – Ланкастеров. На Иннер-Темпл-лейн жил доктор Джонсон. В Миддл-Темпле (в Бригкорте, дом два) – Оливер Голдсмит. Но в тот день события прошлого представлялись Лавинии и профессору куда менее реальными, чем сцены, происходившие здесь между Пенденнисом и Фанни или Джоном Уэстлоком и маленькой Рут Пинч[62]. Именно из-за них Ливи явилась туда и из-за них до сих пор отчетливо помнит этот вызолоченный солнцем островок зелени в сердце Лондона.

Паломничество завершилось захватывающим дух восхождением на Монумент[63], откуда открывался прекрасный вид на Лондон, а еще лучший – на пансион миссис Тоджерс. Ливия по наитию набрела на дом, где у окна во двор сидела Черри Пексниф, остроносая и сильно состарившаяся, а через двор шла встревоженного вида дама с корзиной в руке.

– Это миссис Тоджерс, – тут же произнес профессор. – И по-видимому, она до сих пор тревожится из-за того, что одинокий джентльмен съедает слишком много подливки.

Завершающим штрихом в этой картине представился им взъерошенный мальчишка, который чистил в подвальной кухне то ли ножи, то ли ботинки. И все адвокаты Лондона не убедили бы их, что это не кто иной, как юный Бейли, тот самый, что мыкался ежедневно в компании черных жуков и пыльных бутылок.

На вопрос профессора, где хотелось бы ей пообедать, Ливи – во имя достойного финала экскурсии – ответила: «Там, где нам подадут добрый пирог с рубцами и по кружке славного портера». На самом деле такая еда ей не слишком нравилась и была выбрана исключительно в знак уважения к вкусам бессмертных персонажей Диккенса.

Зайдя в харчевню и заказав обед, они оказались объектом пристального внимания тамошней публики. Лавиния после прогулки под дождем была вся забрызгана грязью, лицо ее раскраснелось от волнительной суеты, хождений по лестницам и восхищения увиденным, но в целом свете вы не сыскали бы старой девы счастливей ее. Ведь она вкушала пирог с рубцами не просто так, а в память о Сэмюэле Уэллере, а портер пила за здоровье Дика Свивеллера, подводя тем самым итог славного диккенсовского дня.

Можно было бы много всего рассказать о домашних развлечениях и повадках англичан, однако автор этого любопытного, как он надеется, повествования стоит за неприкосновенность частной жизни и содрогается от священного ужаса перед людьми, которые, злоупотребляя гостеприимством, вываливают перед широкой публикой то, что им доверили с глазу на глаз или в очень узком кругу. По сей причине за рамками книги останутся радости, которыми были отмечены прогулки трех путешественниц с известными поэтами, уютные пятичасовые чаи в знаменитых домах и беседы с людьми, чьи имена у всех на слуху.

Словом, добросердечная сдержанность подводит автора к завершению истории для двух из трех его героинь. Матильда решила остаться в Лондоне, дабы изучать живопись, проводить день за днем в Национальной галерее за копированием шедевров Тёрнера, а вечер за вечером – в обществе приятных джентльменов, которые с полным правом считались украшением пансиона, где совместно с ней обитали.

Аманда поспешила домой, к друзьям, планируя вместе с ними весело провести лето на зеленых лужайках полуострова Кейп-Код. Расставаться с ней двум попутчицам было ужасно грустно. И ничто, кроме уверенности в скорой встрече, не могло утешить Лавинию. Она ведь нашла в Аманде редчайшее сокровище, имя которому – близкий друг.

– Аддио, дорогая моя «бабуля»! Заботься как следует о своих дорогих костях и поскорее возвращайся домой, – сказала Аманда, стоя у черного входа в пансион, ожидая, когда спустят ее багаж.

– Да благословят тебя Небеса, дорогой мой опоссум! Я задержусь здесь совсем ненадолго, потому что длительной разлуки с тобой не переживу, – простонала Лавиния, цепляясь за улыбающееся свое сокровище, как цеплялся бы Диоген за честного человека, если бы поиски такового увенчались успехом. Лавинии повезло больше, чем античному философу. Правда, искала она друга-единомышленника много лет, пока тот не возник на ее горизонте в лице Аманды.

– Хватит сантиментов, девочки, – остановила Матильда, хотя у нее самой глаза были мокры от слез, когда обнимала она свою Мэнди, провожая до кеба.

– Рим и Рафаэль навсегда! – Это Амандино восклицание прозвучало как прощальный салют.

– Лондон и Тёрнер! – разразилась воинственным кличем Матильда.

– Бостон и Эмерсон! – всхлипывая, провозгласила Лавиния, верная