Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

о правах женщин, занявшую столько страниц, что он едва удерживал ее двумя руками. Встречено это было тогда лишь смехом. И отважные женщины тоже смеялись, однако сказали: «Следующая наша петиция будет такой объемной, что ее придется везти на тачке».

И вот три года спустя те же люди уже всерьез обсуждали проблему женского равноправия, с полным основанием полагая, что усилия их приведут к результатам гораздо более значительным, чем повод для смеха. Зачинатели праздновали несколько побед, пусть и маленьких, одержанных с большим трудом, а тем, кто над ними смеялся, пришлось убедиться, что усилия и кропотливый труд приводят к славе даже там, где все усилия представляются заведомо безнадежными и непопулярными.

Многие из державшихся вдали от арены сражений стали подтягиваться поближе, чтобы забить в барабаны и поднять флаги, торжествуя победу, которой со своей стороны ничем не способствовали.

«Английские женщины меньше, чем мы, американки, шумят, зато куда больше делают, – размышляла Лавиния. – Не осмелилась бы заявить это публично, но их тихий и упорядоченный образ жизни я склонна поставить выше показной экзальтации моих дорогих американских друзей. И пусть у нас англичан называют тихоходами, не удивлюсь, если их женщины, следуя к цели медленно, но упорно, как черепаха из басни, завоюют себе избирательные права раньше наших».

С такой затаенной мыслью Лавиния и покинула замечательный этот вечер. И чему же тут удивляться, если на протяжении всего приема в Обри-хаус с ней делились замыслами стольких реформ, что вскоре она уже оказалась ими захвачена до предела.

«Вот он, результат здорового и спокойного отношения к жизни, – продолжала свои размышления Ливи. – Молодые и старые, они бодры, основательны и невозмутимы. Здравомыслие в здоровых телах. Умение не сдаваться и не впадать в уныние после первых провалов. Они без нервозности и злословия следуют к своей цели медленнее, но разумнее, чем дамы за океаном. И добиваются куда больше, чем мои соотечественницы своими бурными, пламенными речами».

Вкусы у мисс Ливи были весьма своеобразные, картины приелись ей уже до такой степени, что она не могла смотреть без отвращения даже на фигурные вывески, поэтому, предоставив своим благоволящим к изобразительному искусству друзьям им наслаждаться, сама отправлялась в иные экскурсии по городу.

К помощи карт и путеводителей она никогда не прибегала, так что оставалось лишь удивляться, каким образом ей удается не заплутать. Стоило Лавинии где-нибудь задержаться, как беспокойство ее юных спутниц доходило до такой степени, что они готовы были послать на поиски своей дуэньи городского глашатая, если таковой, конечно, в Лондоне имеется. Но тревоги их были напрасны. Старушка Ливи всегда возвращалась сама, забрызганная грязью до самых глаз, усталая до изнеможения и с каждым разом все больше плененная Лондоном.

Однажды она отправилась послушать Сперджена[57]. Ее предупреждали, что всего три мили отделяют место его служения, церковь Табернакль (Скиния), от известного своим убожеством квартала Ламбет, что отыскать эту церковь трудно, а пробиться внутрь еще труднее, столько народу стекается на службы. Ливи, однако, все эти трудности расценила как вызов, сулящий увлекательное приключение, и лишь еще больше захотела туда пойти.

Не проникнись к ней расположением кондуктор омнибуса, ее бы почти наверняка занесло в Хэмпстед или Челси. Лондонские омнибусы способны сбить с толку не меньше, чем лондонские улицы. Но благодаря любезному этому человеку, который почувствовал, сколь сильно она нуждается в его заботе, Лавиния благополучно добралась до окрестностей паба «Слон и замок». Там лицо кондуктора вдруг зарделось, как распустившаяся поутру роза, и, весьма фамильярно похлопав пассажирку по плечу, он многозначительно произнес: «Ну вот вы и добрались, дорогуша».

Столь неожиданное проявление чувств обратило Лавинию в поспешное бегство.

Этому кварталу явно и несомненно требовалась церковь, особенно такая, как Табернакль. Нищета и пороки властвовали тут безраздельно. Совсем зеленые мальчишки, даже не подростки еще, шатались по улицам под хмельком или толклись у дверей питейных заведений. Девицы, простоволосые и растрепанные, горланили песни, по поводу и без повода разражаясь грубой бранью. Несчастные малыши играли в сточных канавах. А мужчины и женщины, в разной степени оборванные и опустившиеся, своим видом и поведением оскорбляли красоту ясного воскресного утра.

Церковь оказалась плотно забита людьми, которые толпились уже у входа, но благодаря рекомендательной записке, которой снабдила Лавинию одна из лондонских подруг, служитель провел американку внутрь и даже усадил на удобное место. По одну сторону от нее сидела потрепанная Магдалина, по другую расположился параличный старик. Ливи огляделась. Помещение было огромным, с двумя галереями, одна над другой, и парой возвышений, под кафедрой и за ней. Кафедра же располагалась на таком уровне, чтобы проповедника хорошо видел и слышал каждый присутствующий.

Скамьи, проходы, ступеньки, дверные проемы были заполнены крайне пестрой паствой всех цветов кожи, всех возрастов, с более или менее заметной печатью бедности и греха на лицах. Они то пели, то разражались одобрительными криками, когда в проповеди им что-то особенно нравилось, и с интересом ловили простые, но пылкие слова человека, который собрал под крышей своего храма это стадо заблудших овец, вызвавшись стать их преданным пастырем.

Многие знают, как мистер Сперджен выглядит на портретах, за кафедрой же он показался Лавинии похожим на Лютера. Полный, с квадратным багровым лицом, как у преподобного Тейлора[58].

Взгляд острый. Манеры решительные и одновременно величественные.

Проповедь он посвятил «маленьким искушениям», иллюстрируя свои постулаты реальными примерами из жизни некоторых прихожан и называя их имена. Паства, похоже, совершенно против такого не возражала. Больше того, своеобразный этот подход встречал у нее сочувствие.

Пастор не пользовался никакими записями и скорее вел с паствой доверительный разговор, нежели проповедовал. Часто склонялся с кафедры, приближая лицо к толпе, убеждал, вступал в споры. Пылко молился. С явным удовольствием пел. Освежающий и эффектный контраст с картинными ритуалами европейской высокой церкви[59] и сонного унитаризма на родине Лавинии.

Время от времени проповедник отвлекался от темы, чтобы крайне непосредственным образом дать указание кому-то из прихожан. Например, вызывая улыбки у новичков, говорил: «Миссис Фолкен, не лучше ли вам отвести этого ребенка в прихожую? Мы явно его утомили», или «Друзья мои, пройдите сюда, здесь достаточно места», а еще «Меннинг! Откройте скорее окна! Здесь уже совершенно нечем дышать!».

Когда церковь внезапно прорезал истошный крик, мистер Сперджен умолк на мгновение, но лишь для того, чтобы тут же спокойным, доброжелательным тоном произнести: «Не беспокойтесь, братья и сестры мои. У одной из наших сестер случаются иногда припадки». И он невозмутимо продолжил проповедь.

В течение двух часов проповедник умудрялся, несмотря на жару, духоту, скученность и прочие досадные помехи, владеть вниманием огромного множества людей, а под