Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Вторая старуха, судя по ее поведению, приходилась сестрой безымянной «тетушке мистера Ф.» из романа Диккенса «Крошка Доррит». Мрачная и легко теряющая связь с реальностью, она то сидела с отсутствующим видом в углу гостиной, ни на что не реагируя, то вдруг огорошивала присутствующих каким-нибудь поразительным замечанием вроде: «Если бы этот забор был покрашен в зеленый цвет, мы гораздо скорее попали бы в рай» – или: «Пока у меня не случались припадки, с моей памятью все обстояло не хуже, чем у других, но потом моя дочь вышла замуж за священника и забрала ее с собой».

Третий реликт былых дней представляла собой хозяйка пансиона, пышногрудая дама, питавшая склонность к ярким нарядам и воспоминаниям о минувшей славе, которые начинались обычно словами: «До того как мой муж посвятил себя общественной деятельности…» Сперва американки наивно предполагали, что мистер К., покойный спутник жизни этой дамы, был по меньшей мере членом парламента. Каково же было их удивление, когда выяснилось, что под «общественной деятельностью» почтенная вдова подразумевала на самом деле занятия ростовщичеством.

Египетские юноши, красивые, темноволосые, смуглые, с мелодичным голосом и блестящими глазами, отличались настолько взрывным темпераментом, что зачастую трудно было понять, хочет ли кто-то из них отрезать вам кусок хлеба или вонзить в вас хлебный нож.

Веселое это общество несколько разбавил давешний русский из пансиона «Парадиз», который появился в костюмах из еще более тонко выделанного, шелковистого сукна. В Риме американки тоже с ним сталкивались, но он быстро оттуда уехал из опасения подхватить лихорадку. Успел улизнуть он также из английского пансиона, хозяйка которого вознамерилась, по примеру миссис Макстингер[51], выдать за него свою дочь.

В таком вот разнообразном кругу вышеупомянутый герой и проводил вечера, которыми завершались дни его каторжного служения. И когда кто-то высказывал ему сочувствие, сетуя, что он оказался вынужден вести жизнь раба на галерах, мужественный джентльмен, скрывая страдания за стоической улыбкой, отвечал: «Я выполняю просьбу брата, а она всегда для меня закон. Но мне и самому нравится».

Насчет «нравится» он, конечно же, лгал. Имя юного Касабьянки, который сгорел вместе с пылающим кораблем, но не покинул палубы, где велел ему дожидаться своего возвращения отец, меркнет перед сияющим подвигом человека, который из любви к брату постарался полюбить докучливое поручение, сколь бы тяжело оно ни было.

Погибни тогда Англия, справедливо бы оказалось отметить:

Хоть средь потопом унесенных в Лету

И принцы были, и великие поэты,

Нет благородней средь погибших никого,

Чем мистер У, а имя Н. его.

Поначалу путешественниц охватила лихорадка осмотра достопримечательностей, и компания их перемещалась из Виндзорского замка в лондонский Тауэр, из Вестминстерского аббатства – в Музей восковых фигур мадам Тюссо с энергией и воодушевлением, ужасавшими лондонцев. Утром путешественницы умудрялись охватить не меньше трех галерей, затем обедали в «Долли», маленьком полутемном мясном ресторанчике, куда в прежние времена часто наведывались Джонсон, Голдсмит[52] и другие замечательные личности.

Далее они совершали бросок в Ричмонд, где обедали в «Звезде и подвязке», или ехали в Гринвич и лакомились жареными «мальками», как называл это прославленное кушанье русский. Позже вечером отправлялись в театр, откуда около полуночи возвращались домой целой процессией, состоявшей из пары кебов и одной двуколки.

Когда первый ажиотаж несколько поутих, Лавиния и Матильда переключили внимание на визиты, так как в Лондоне у них было много знакомых. Аманда, не в силах справиться с предрассудками насчет английского общества, составлять им компанию не желала и, оставаясь дома, посвящала эти часы развитию интеллекта.

– Я чувствую себя здесь персонажем романа из великосветской жизни. Ты – герцогиня Девонширская, а я – леди Мод Плантагенет, собираюсь на бал в Букингемский дворец и знаю, что рождена для жизни в объятиях роскоши и неги. Ох, как же мне это подходит! – говорила Матильда, когда они однажды катили в карете с ярко горящими фонарями, изнутри отделанной атласом, к шикарному особняку Обри-хаус.

Длинный синий шлейф лежал сложенный перед ней. Лучшие из приобретенных в Риме серег сверкали, стоило на них упасть хоть лучику света. Локоны были уложены живописнейшим образом. Но особенно гордилась она перчатками. Кремовые, с шестью пуговичками на каждой, они грели Матильде душу как своей элегантностью, так и сознанием того, за сколь малую цену сумела она эту роскошь приобрести у римского торговца, который еще не пришел в себя после наводнения.

Вдовоподобная Лавиния сурово отозвалась на ее слова из недр серебристо-серого шелка, оживленного розовыми азалиями:

– Возблагодари звезды, дитя мое, что принадлежишь к свободнорожденным янки, а не родовитой семье, чьи престиж и состояние должна сохранять и поддерживать. Букингемский дворец, конечно, хорош. И я была бы не против свести знакомство с кем-нибудь из Вельфов[53] или Саксен-Кобургов, но куда приятнее мне тот дом, в который мы с тобой направляемся. Мистер Т. – член парламента, радикал, стремится всячески улучшать жизнь простых людей, а миссис Т. для меня куда интереснее королевы Виктории, потому что жизнь свою посвящает помощи ближним[54]. Вот, по-моему, истинный образец англичанки, не чванливой, искренней, образованной, полной здравого смысла, ума и энергии.

Дом ее открыт для всех – знакомых и незнакомцев, черных и белых, богатых и бедных. Там бывают великие мужи и выдающиеся женщины: Джузеппе Мадзини и Фрэнсис Пауэр Кобб, Джон Брайт и Джин Инджелоу, поэт Россетти и отважный врач Элизабет Гарретт[55]. Хозяин этого дома, богач, живущий в историческом особняке, ведет себя как самый скромный его обитатель, а хозяйка одевается скромнее всех лондонских знаменитостей. Деньги свои тратят они на другие нужды. Главное украшение Обри-хауса – устроенная миссис Т. школа, под которую она отдала часть собственного сада. Бедные девочки получили возможность учиться, а преподают им друзья миссис Т., которые с поистине материнской заботой стремятся вытащить учениц из трясины отчаяния, куда многих из них загнала беспросветно нищая жизнь. Теперь перед ними открыт путь к образованию. На мой взгляд, это превосходит все, что мы могли бы увидеть в Букингемском дворце, сестра Мат.

– Если им нужен учитель рисования, с удовольствием предложила бы свои услуги, – с чувством проговорила Матильда, когда сестре ее потребовалось перевести дух после длинной речи.

Захваченная этим замыслом, леди Матильда наслаждалась новым для нее обществом, а герцогиня Лавиния увлеченно беседовала с радикалами. Обри-хаус был их штаб-квартирой, и в тот вечер многие знаменитые представители этого направления здесь собрались. Старую деву обрадовало, что со времени прошлого ее визита, состоявшегося три года тому назад, многое изменилось к лучшему. Милль[56] тогда внес впервые в палату общин петицию