Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Месть разъяренной Чак-Чак последовала незамедлительно. Высвободив руку, в которой был зажат очередной запас гравия для лебедей, она угостила им наглеца за попытку без спросу к ней лезть с поцелуями.

Бедняга Купидон, ослепленный, с сердцем, разбитым таким жестоким откликом на горячий прием, отпрянул в сторону. Глаза саднило от пыли. Он принялся их протирать.

– Ну как? Больно? – спросила свирепо девочка.

– Ужасно, – простонал он.

– Тогда я рада.

– Значит, я тебе не понравился?

– Я тебя ненавижу.

– Но почему?

– Терпеть не могу, когда меня обнимают и целуют. И никому, кроме мамы, такого не позволяю. Вот так!

– Но я ведь твой кузен, и ты должна меня любить. – И Купидон воззрился на нее одним с трудом открывшимся и покрасневшим глазом, с носа его упала большая слеза.

– Я об этом подумаю, но мне не нравятся мальчики-плаксы, – отрезала жестокосердая девица.

– В слезах моих виновата ты, но я прощаю тебя, – сказал Купидон, великодушно протягивая ей руку для дружеского пожатия.

Чак-Чак отпрянула от его руки, как вспугнутый олененок, и рванула в сторону дома, распевая на бегу:

Позвала тебя домой,

Билли-бой, Билли-бой

С ямочкой на подбородке!

К тому времени, как Купидон, с красными глазами, в совершенно расстроенных чувствах, возвратился от пруда, все уже сидели за столом. Чак-Чак, устроившись на коленях своего папы, уписывала торт, а взрослые разговаривали. Девочка успела рассказать, как встретилась с Купидоном, и теперь, оказавшись под защитой обнимавшей ее отцовской руки, снизошла до улыбки побежденному противнику.

Купидон, подойдя к маме, на одном дыхании поделился с ней шепотом своим горем, затем уселся у ее ног на подушечке и вскоре утешился двойным удовольствием от поедания макарун и обмена улыбками с Чак-Чак через разделявшее их пространство каминного коврика.

– Полагаю, забавно будет понаблюдать за развитием этой дружбы. Может, мы даже на их примере чему-то сами научимся, – сказал папа Купидона. Человек по натуре тихий, он очень любил детей и относился с большим интересом к тому, что с ними происходило.

– А я полагаю, вашему молодому человеку нелегко будет приручить нашу юную даму. Взгляды ее мамы очень своеобразны. Она воспитывает Чак-Чак в духе новых веяний, внушая ей презрение к нарядам и всему, что считает легкомысленным. Стойкая и независимая, девочка должна быть выше таких мелочей, как ведение домашнего хозяйства и прочие женские доблести, которые прежде считались очаровательными.

Говоря это, папа Чак-Чак поглядывал то на дочь в уродливом коричневом платье и грубых ботинках, с копной неухоженных волос, подвязанных лентой самым нелепым образом, то на жену, нарочито просто одетую, с тугим пучком на затылке. Решительно поджатый рот этой дамы, ее саркастический нос и беспокойный взгляд предупреждали, что она готова поймать любого на малейшей ошибке и тут же затеять с ним спор.

– Вечно ты, Джордж, искажаешь мои взгляды и принципы. Сколько ни объясняй тебе, сколько ни возражай, толку нет. Нас воспитывали как рабынь мужчин, так пусть хоть дочери наши не позволят до такой степени подавлять себя, – решительно проговорила Сьюзен.

– Ну же, Чак-Чак, покажи нам, как ты собираешься отстаивать независимость своего пола и добиваться победы над нашим? Обозначь свои принципы. Кто голосует за избирательное право для женщин? – спросил, задорно блеснув глазами, Джордж.

Рука Сьюзен тут же взметнулась вверх, следом за матерью то же самое сделала, позабавив всех, и Чак-Чак. А затем, окончательно ошеломив присутствующих, девочка разразилась пламенной речью.

Голос ее звучал совершенно по-детски, но тем забавнее в ее устах звучали сложные длинные слова, выговаривая которые она воинственно мотала бантом.

– Это наша платформа! Свобода слова! Свобода любви! Долой рабство! Свобода всего! Забирательные права женщинам навсегда! – топнув ногой, заключила она.

Даже Сьюзен рассмешил этот пламенный взрыв такой силы и страсти, что рухнуть вниз носом ораторше помешала лишь сильная рука отца.

Купидон, слыша смех остальных, тоже начал смеяться, а потом, оглядев полными удивления и оттого еще более круглыми глазами маму, спросил:

– Что все это значит?

– Мы просто забавляемся, дорогой.

– Не следовало бы тебе уходить от ответа, Эллен. Довела бы лучше до его сведения эту великую идею, чтобы он, повзрослев, был готов к участию в праведной борьбе, не в пример своим предшественникам. – И Сьюзен сурово покосилась на мужа, ласково гладившего по голове дочку, которая, сидя у него на коленях, вид имела такой счастливый, что нетрудно было понять, кого она любит больше всех на свете.

– Я не хочу омрачать детство мальчика спорами, которые выходят за рамки его понимания, – ответила Эллен. – Гораздо важнее, мне кажется, чтобы он вырос таким же добрым и справедливым, как его отец. Тогда, уверена, ни одна женщина от него не пострадает, – добавила она и улыбнулась мужу, который кивнул, и было видно, как хорошо эти двое понимают друг друга.

– Мы никогда не сходились во мнениях и никогда не сойдемся, так что больше по этому поводу я ничего не скажу. Но вы скоро сами увидите, как хорошо моя девочка повлияет на характер вашего мальчика, которого вы избаловали и заласкали сверх всякой меры, испортив избытком нежности, – закрыла дискуссию Сьюзен.

И пошли дни за днями. Старшее поколение наблюдало за отношениями двух юных душ, с большим интересом приглядываясь к перипетиям романа в детской.

Первым делом Чак-Чак прошлась по Купидону своими тяжелыми подкованными ботинками и, можно сказать, почти втоптала его в землю. Он, однако, стерпел. В первую очередь – из стремления ей понравиться, а во вторую – из-за того, что приучен был вежливо обходиться с гостями. Но всему существует предел. Не получая награды за свое стоическое долготерпение, Купидон оказался в итоге близок к бунту, которому помешали только поддержка и утешения мамы.

Чак-Чак умудрялась мигом подметить в людях малейшие недостатки, затем с пугающей откровенностью объявляла им о результатах своих наблюдений. Купидон испытал на себе это в полной мере, и жизнь, недавно еще такая прекрасная, казалась ему тяжким бременем, пока его не осенило: мучительницу можно обезоружить, исправив свои недостатки.

– Мой папа назвал тебя глупым франтом. Такой ты и есть, – объявила ему однажды в очередном остром приступе критицизма Чак-Чак.

– А что такое «глупый франт»? – озадачило новое обвинение Купидона.

– Я спросила у папы, и он мне ответил, что это значит «самовлюбленный тип». А ты самовлюбленный. Вот.

– «Самовлюбленный»? – уставился на нее с задумчивым видом Купидон, пытаясь осмыслить выпад.

– Конечно, – тем временем продолжала она. – Ты ведь с ума сходишь по своим волосам, бархатным