Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

Бедный Купидон от стыда стал пунцовым и немедленно повернулся спиной к зеркалу.

– А мама моя говорит: «Будь он моим сыном, срезала бы ему локоны, одела в простой костюм, а ямочку на подбородке заклеила пластырем, чтобы он и думать о ней забыл», – нанесла последний удар юная обвинительница.

Она ожидала в ответ взрыва горя и гнева, но, к ее изумлению, Купидон, не проронив ни слова, вышел из комнаты.

Эллен писала письмо.

– Мама, я и правда тщеславный? – подойдя к ней, с искренней прямотой осведомился Купидон.

– Боюсь, дорогой мой, отчасти так и есть, – продолжая писать, проговорила она.

И тогда Купидон, грустный, но одновременно решительный, вернулся к Чак-Чак, неся в одной руке ножницы, а в другой – пластырь.

– Можешь обрезать мне волосы, если хочешь. Я больше не собираюсь быть глупым франтом. – И он в порыве самоотверженного героизма протянул ей роковые ножницы.

Чак-Чак сперва поразилась, однако мгновенье спустя сочла идею обстричь эту кроткую овцу настолько соблазнительной, что немедленно приступила к делу. И золотые пряди одна за другой стали падать на пол, пока голова Купидона не приобрела такой вид, будто ее обгрызли крысы.

– Теперь я тебе больше нравлюсь? – спросил он, глядя в ее глаза, как в единственное оставшееся на свете зеркало.

– Да, больше. – Так одобрительно она никогда еще на него не смотрела. – Ты теперь не похож на девочку, а мальчики, которые похожи на девочек, отвратительны.

Он мог ответить, что девочки, которые похожи на мальчиков, не лучше, но был джентльменом. Поэтому лишь улыбнулся и подставил ей подбородок для устранения оскорбительной, на ее взгляд, ямочки, которую она тут же заклеила, отрезав кусочек черного пластыря.

– И бархатную свою одежду никогда больше не стану носить, если только мама меня не заставит. Но она вряд ли будет меня заставлять, после того как я ей все объясню. Ей ведь нравится, если я исправляю свои недостатки, – сказал Купидон, когда процедура очищения от грехов подошла к концу.

И даже Чак-Чак оказалась растрогана очаровательным мужеством, с которым он перенес экзекуцию.

Наступило время обеда. Купидон предстал перед компанией взрослых, и шум поднялся великий. Но причина столь разительных перемен быстро прояснилась, и тогда Сьюзен, очень довольная, провозгласила:

– Видишь, Эллен, сколь плодотворно спартанское воспитание моей девочки и как превосходно она влияет на вашего женоподобного мальчика.

Дядя Джордж от души рассмеялся, но что-то при этом тихонечко прошептал на ухо дочери, отчего та бросила на свою жертву покаянный взгляд. А папа Купидона, с улыбкой пожав сыну руку, сказал:

– Все-таки я, пожалуй, горжусь своим глупым франтом.

Мама Купидона скорбела об утрате волос своего маленького Авессалома[64], и проделка Чак-Чак казалась ей непростительной, но сын с величавой серьезностью, заставлявшей забыть даже о кусочке пластыря, комично черневшем на его подбородке, сказал:

– Знаешь, мама, я был самовлюбленным, но больше не буду. И тебе надо радоваться. Меня ведь ты любишь больше, чем мои волосы, правда?

Эллен, крепко прижав к себе его голову, поцеловала скрытую пластырем ямочку. Состриженные с Купидона кудри она, без единого слова упрека, собрала и спрятала, потому что все же их очень любила. Но сына любила действительно больше, и он, безобразно остриженный, одетый в серый костюмчик из грубой ткани, благодаря принесенным жертвам стал ей дороже прежнего.

Чак-Чак, изменив облик своего раба, прониклась к нему расположением, как к существу, которое хоть и принадлежит к полу более низкому, нежели ее собственный, но заслуживает за покладистость определенного снисхождения.

Верный Купидон ее обожал. Чувств его она не разделяла, не одобряла и не давала малейших надежд на взаимность. Только вот властолюбие ее, обретя под собой столь благодатную почву, росло, и не потребовалось много времени, чтобы изобрести для мальчика новое, весьма опасное испытание.

– Ты трусишка, – заявила она однажды, когда дети играли в конюшне и Купидон постарался избежать удара копытом от коня, которого дразнила Чак-Чак.

– Вовсе нет, – возразил Купидон. – Просто не хочу, чтобы мне стало больно. И Билли дразнить считаю неправильным. Поэтому тыкать в него мотыгой отказываюсь.

– Зато нет ничего неправильного в том, чтобы крутить эту вот штуку, – мигом переключилась с коня на приспособление для рубки соломы Чак-Чак. – Спорим, тебе слабо положить палец на колесо с ножами, чтобы я потом его чуточку повернула?

– А зачем? – спросил Купидон, возражавший против любых способов причинения боли.

– В доказательство того, что ты не трусишка. Но ты именно такой и есть. А вот я нет! – И она легонько прижала палец к лопасти приспособления.

– Я могу прижать и сильнее. – И Купидон засунул свой пухлый указательный палец между двумя колесами.

Чак-Чак собиралась легонько крутануть рукоятку, но дала маху, и острые ножи, обрушившись на Купидонов палец, раздробили его. Брызнула кровь. Чак-Чак замерла от ужаса. Купидон с криком боли крутанул ручку в обратную сторону и, освободив пострадавший палец, неверной походкой направился к маме.

– Она этого не хотела, – из последних сил пролепетал мальчик.

Тут губы его побелели, взгляд сделался мутен, и он свалился безжизненной кучкой у ног матери.

Спешно вызвали доктора. Тот примчался, осмотрел рану, покачал головой, а потом извлек из саквояжа набор столь ужасающих инструментов, что даже бесстрашная Сьюзен предпочла отвернуться. Наконец рука Купидона была забинтована, но доктор не брался с уверенностью утверждать, станет ли она снова такой же целой и сильной, как прежде.

Чак-Чак, бледная и неподвижная, все это время провела подле раненого, а когда он заснул на коленях у мамы, кинулась на диван и рыдала, не находя утешения, пока не пришел ее папа.

О чем говорила она с этим загадочным человеком, никто не узнал, но, когда во время пятичасового чая Купидона уложили на диван, кузина жалобно попросила разрешения покормить его.

Раненый герой с рукою на перевязи снизошел до ее мольбы, и она, помогая ему справиться с едой и питьем, была до того терпелива, внимательна и нежна, что папа ее прошептал Эллен:

– Ну, похоже, мне еще есть на что надеяться. Не все женское в ней уничтожено новомодным воспитанием.

Сколько раз прежде просил Купидон разрешения у Чак-Чак поцеловать ее, желая спокойной ночи, – все было тщетно. Каково же было потрясение бедолаги в тот вечер, когда к лицу его опустился вдруг красный бант и кузина, запечатлев на щеке своей жертвы покаянный поцелуй, тихо произнесла:

– Я действительно не хотела, чтобы с тобой такое случилось, Купи.

– Просто возьми обратно слова про трусишку, и плевал я тогда на разнесенный палец, –