Лоскутный мешочек тетушки Джо - Луиза Мэй Олкотт

что внизу живут пять кошек, этажом выше – несколько старых леди, а на первом этаже обитают толстый сварливый пудель и с полдюжины молодых людей, дни и ночи готовых проказничать. Словом, съемное жилище это ни в коей мере не подходило для странного песика, так похожего на черничный пудинг, что я немедленно прозвала его Гекльберри[66].

Он, кажется все поняв, перестал вилять хвостом, явно разочарованный, спустился со ступеней крыльца, коротко проскулил и снова уселся под фонарем, словно в маленьком кружке света было ему этой тусклой ноябрьской ночью не так одиноко и стыло, как под покровом тьмы.

Два дня спустя я оказалась возле руин сгоревшего дома, и мое внимание привлек пятнистый пес, который лежал возле еще дымящегося подвала.

«Вот это преданный друг, – подумалось мне. – Все тут уже превратилось в пепел, но он по-прежнему охраняет имущество своего хозяина».

Тронутая такой верностью, я подошла поближе, чтобы получше разглядеть пса, и по забавному черному пятну возле левого его глаза распознала давешнего своего знакомца.

Он тоже меня узнал и принялся приветственно стучать по земле хвостом.

«Гекльберри! – воскликнула я. – Значит, дом твоего хозяина сгорел, а где он сам, ты не знаешь?»

Изучение иностранных языков, признаюсь, мне не дается. Занятия немецким едва не кончились моей смертью. С животными я, однако, веду разговоры легко, и, смею заверить, мы с ними без всяких учебников грамматики и словарей понимаем друг друга. Вот почему, когда Гекльберри гавкнул, до меня сразу дошло, что он мне ответил: «Да, мэм», а когда бедолага начал тереться о мои очень грязные ботинки, сообщенное им сделалось мне столь же ясным, как если бы он говорил со мной на чистейшем и безупречнейшем английском: «Милая леди, я остался без дома, без друзей и охвачен унынием. Так что, если вы меня пожалеете и приютите, готов служить вам верой и правдой».

Мне очень трудно было ему ответить отказом, и я смягчила разочарование пирожными, купленными для своих мальчиков. Они субботними вечерами возвращались из колледжа, и мы всегда по этому поводу устраивали маленький праздник.

Песик, однако, нуждался в угощении куда больше их и заглотал всю припасенную мною дюжину пирожных с такой скоростью, что мне оставалось лишь пожалеть об отсутствии парочки бифштексов. Пока он доедал последнее пирожное, я тихонько ушла. Сердце мое сжималось от жалости, но куда мне его было деть в моей единственной съемной комнате? И я лишь питала надежду, что он найдет себе приют у кого-то еще.

Две недели спустя, закрутившись в предрождественской суете, я уже и не вспоминала про своего пятнистого друга. Впрочем, как выяснилось, не вспоминал о нем и никто другой. Снежным днем, уже ближе к вечеру, я спешила домой, совершенно вымотанная попытками что-то купить в толкотне среди предпраздничных толп, когда мне предстала картина, от которой из глаз моих, запорошенных метелью, брызнули слезы.

На верхней ступени церковной лестницы, рядом с дверью, словно бы ожидая, что ему откроют, лежал Гекльберри. Грязный, отощавший, он явно успел за то время, что мы с ним не виделись, претерпеть множество тягот, которые достаются на долю бездомного собачьего племени. И вот, не найдя сочувствия и пристанища у людей, он пришел к дому Господа, откуда его, по крайней мере, не прогоняли. Мне стало ясно: пролежи он здесь всю эту холодную, метельную ночь, к утру наверняка уже окажется на том райском облаке, которое, я уверена, уготовано всем храбрым и верным животным, когда подходит к концу срок их служения, часто, увы, не оцененного по достоинству в нашем мире.

Меня пронзил немой укор. Как я могла пренебречь столь явно посланным знаком свыше! Песик взывал о милосердии, а я знай себе шла стороной, пока чуть не сделалось слишком поздно. У Гекльберри на сей раз мое появление не вызвало никакого отклика. Видно изверившись окончательно в человеческом сострадании, он лежал неподвижно, ожидая помощи лишь от того, кто не оставит вниманием ни страждущего воробья, ни даже волос, упавший с чьей-нибудь головы.

Положив у подножия лестницы свои свертки, я поднялась к Гекльберри и погладила его по голове. Он даже не поднял ее.

«Бедный мой, – с нежностью и раскаянием начала я. – Идем ко мне. Я и правда по-настоящему тебя приглашаю. Прости уж, пожалуйста, что не сделала этого раньше, и позволь хоть теперь доказать, что в щедром и милосердном Бостоне найдется хотя бы один человек, который не оставит собаку без дома и пищи».

Он не поверил мне. Устал верить, бродя за людьми, которые закрывали перед его носом двери своих жилищ, и теперь надеялся лишь на единственное убежище. Я подумала, что ему, наверное, приходилось видеть прежде, как церковная дверь открывается. Он видел входящих и выходящих людей, свет, слышал музыку и теперь с нетерпением выжидал момента, когда створки отворятся вновь, чтобы тихонько проползти внутрь и смиренно залечь там, в укромном, теплом и безопасном уголке.

Впрочем, это только мои догадки. Спрашивать у него я не стала. Он слишком был утомлен и замерз, чтобы пускаться в пространные объяснения, да и мне хотелось, не тратя времени, увести беднягу как можно скорее отсюда. В ответ на мои настойчивые уговоры он медленно за мною последовал, выражая всем своим видом столь сильное недоверие, что я сочла себя просто обязанной искупить перед ним вину и улучшить его мнение о человеческом роде.

И вот он оказался у меня в комнате, на предоставленном в полное его распоряжение коврике перед горящим камином. Когда я принесла Гекльберри тарелку с холодным мясом, недоверие его было растоплено окончательно, а счастье и благодарность достигли такой степени, что он даже время от времени находил в себе силы оторваться от холодного стейка, чтобы повилять мне хвостом и проскулить «спасибо».

Милое существо, но до чего же запущенное, изможденное, грязное и неказистое. Он прихрамывал на одну ногу, ухо у него было порвано, а на шее вместо ремешка болтался кусок веревки. Но он все равно вызывал умиление, и я от души его гладила, опрометчиво забывая о блохах и прочих неприятных сюрпризах и представления не имея, что стану с ним делать дальше, – не больше, чем если бы привела к себе в дом слона. Несколько успокаивало меня, правда, существование славного Общества по борьбе против жестокого обращения с животными. «Обращусь, в конце концов, туда, если прочие надежды не оправдаются», – успокоила я себя и принялась планировать будущее пса с сосредоточенностью, какой, уверена, мало кто из собак удостаивался.

Гекльберри тем временем блаженствовал у огня, поворачивался то одним, то другим боком к теплу, а нос прижимал