Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

под корни. Убедилась, что они упираются в Осколок – осязаемый и твёрдый. Не злилась, когда тот срывался и откатывался. Постепенно наловчилась орудовать чужими пальцами. С разных сторон вновь и вновь протискивала их между переплетёнными завитками корней. Наконец добилась своего. В Пашиной ладони поднесла выуженный Осколок к бортику гранитного куба и замерла. Почувствовала, что в действительности Паша всё делает сам. Измученный, но не сломленный. Да, Соня лишь стала наглядным воплощением его воли.

– Интересно, ты вспомнишь обо мне?

Осколок катнулся по ладони. Тяжёлым ядром пробил поверхность ртути – и свет моментально погас. Комната погрузилась во тьму, воздух сделался сухим и плотным.

Горло саднило. Под языком собралась слюна, похожая на слизь.

Налобник не включался и тугим ремнём до боли перетягивал голову. Никак не получалось подняться на ослабевших ногах. Пришлось на ощупь отползти и, привалившись к стене, сесть. Чтобы рыхлое тело не сползало, потребовалось изо всех сил упереться ладонями в холодную поверхность каменного пола.

Послышались шорохи. Рядом кто-то шевелился. Кажется, возился с одеждой. Расстёгивал липучки карманов. Потом притих. Мгновением позже вспыхнул фонарь. Свет хлыстом ударил по глазам, заставил зажмуриться. Правая рука непроизвольно потянулась загородить лицо, и тело без опоры завалилось набок.

Кое-как удалось восстановить сидячее положение. Глаза постепенно привыкли к свету, и в дальнем углу обозначились истлевшие останки двух мужчин. На стене слева выступили ржавые скобы. По центру комнаты проявился Тюрин.

Профессор склонился и по локоть запустил руку в гранитный куб. Сосредоточенно водил её из стороны в сторону, затем удовлетворённо кивнул и с усилием вытащил термос, по стенкам которого мимолётно скользнули серебристые капли. Бережно поставил термос на бортик куба, после чего так же бережно накрутил крышку. Умудрился выловить Осколок – зачерпнул вместе с порцией защитной ртути. Умно.

– Мне казалось, он больше. – Голос из пересохшего горла вырвался хриплый и чужой.

– Гайихар? – не поворачивая головы, спросил профессор. Фонарик, пристёгнутый, висел на одном из карманов его жилетки. – О, когда-то он был значительно больше! Гайихар был спутником своей планеты, а его власть охватывала планетную систему. Он даровал разумным существам две жизни. Одну они проживали наяву. Вторую, не менее насыщенную, – во сне. Тот мир давно погиб. С ним погиб Гайихар. Его разорвало на бесчисленное множество угасших частиц, буквально истёрло в прах, но уцелели и вот такие замечательные обломки, сохранившие отголосок прежней силы Гайихара. Они уже проявляли себя в других мирах. Где-то им поклонялись, где-то их проклинали и прятали в глубоких пещерах. Смешно. Зачем прятать подобную мощь? Принадлежащая иной эпохе и поэтому искажённая, она всё равно прекрасна, разве нет? Хотя, признаюсь, искажение не из приятных. Гайихар лишь помогал управлять сновидениями, а теперь погружает в беспробудный сон. Сомнительное удовольствие. Нет, кому– то в радость, но только не мне и, как я вижу, не тебе. А ведь в парочке старых миров обломки, правда, совсем маленькие, угодили в драгоценную оправу, веришь? Их носили на шее как оберег от ночных кошмаров.

– Откуда ты всё это знаешь? О планетных системах и… других мирах?

– О, мне много известно такого, что тебе, Павел, и не снилось. Получился каламбур, да?

– Кто ты?

Глава восемнадцатая

«„Добро пожаловать в реальный мир»

– Разве ты не знаешь? Я Михаил Васильевич Тюрин. Тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения. Профессор Иркутского университета. Кафедра истории России. Защитил докторскую диссертацию о байкальских петроглифах, написал монографию об Александровском централе. Организовал пять научных экспедиций в Саяны и Монголию. Рост – метр шестьдесят пять сантиметров. Вес – девяносто три килограмма. Ношу очки на пять диоптрий. Был женат на довольно сварливой женщине. Вместе мы вырастили двоих сыновей. Новых детей не ожидается, потому что мой репродуктивный период закончился. У меня гипертиреоз щитовидной железы, изношенная печень и порядком истрёпанное сердце, но пока это не слишком сказывается на моей жизнедеятельности. К тому же я гипертоник, у меня на двадцать три процента снижен слух правого уха и на семнадцать – левого. Основное беспокойство вызывает потенциальное развитие ревматоидного артрита, которое значительно снизит мою подвижность. И да. Ещё я храплю из-за искривления носовой перегородки. Я достаточно подробно ответил на твой вопрос?

Тюрин, не выпуская термос, чуть повернул голову, старательно улыбнулся и всем своим видом продемонстрировал дружелюбие, однако под толстыми линзами очков в его взгляде мимолётно проскочило что-то звериное и надменное, из-за чего слова профессора показались насмешкой.

– Кто ты на самом деле? – спросил Паша.

– Не буду отрицать, что за последние десять лет я изменился. Потребовалась, знаешь ли, перестройка некоторых нейронных связей, а дело это хлопотное, но я по-прежнему остаюсь собой, тут можешь не сомневаться.

– И кто тебя перестроил? Тот реликт в Саянах?

– Реликт? То есть пережиток другой эпохи? Какое интересное название. Немного уничижительное, не находишь? Но соглашусь: по-своему точное.

– Ведь ты проник в пещеры под кальдерой урухов, да? Нашёл их Великую Мать, забирающую жизни.

Паша прокашлялся и теперь говорил без хрипоты, но каждое слово давалось ему с трудом и отзывалось болью в пересохшем горле. От жажды занемел язык. На голову давила духота выдолбленного в скале и лишённого вентиляции помещения, из-за чего боль в затылке усиливалась и становилась нестерпимой.

Тюрин стоял к Паше вполоборота, словно не хотел ослеплять его фонариком, и высвечивал останки маячников в углу. Неподвижность профессора казалась противоестественной, но в равной степени удивляло и то, с какой живостью он поднялся на ноги после долгого, продлившегося никак не меньше года заточения в секретной комнате под маяком.

– Великая Мать и твою жизнь забрала?

– Ох… Шустов знает больше, чем я думал, но в то же время меньше, чем думает он сам, – рассмеялся Тюрин. – Я бы сказал, что Великая Мать скорее дарует жизнь, но это пустой разговор. Кстати, на моё место прочили одного из шаманов Урух-Далх. Представляешь, как бы он заявился в Иркутск, одетый в медвежью шкуру?! Нелепость, одно слово. Хотя урухи, наверное, припасли для него подходящую одежду. Ну да ладно. В любом случае всё сошлось как нельзя лучше.

– Зачем тебе Осколок?

– Осколок?

– Осколок зелёного неба. Окаменевший череп древнего китёнка. Лежит у тебя в термосе.

– Какая чудесная архаика! – восхитился профессор. – Ты удивишься, но «Гайихар» в наречии своего народа означало нечто вроде «Большой летящей головы». Череп китёнка… надо же.

– Его так назвали эскимосы. Он помогал им охотиться на китов.

– Понятно, почему тебя удивили размеры Гайихара. Видишь ли, в чём дело. На землю он упал в метеоритной оболочке, точнее – внутри каменно-железного метеорита, а металл определённым образом ограничивает его силу.