Морок Анивы - Евгений Всеволодович Рудашевский

Как зовут твоих родителей? Кто твоя самая близкая подруга и как она одевается? У тебя была собака? А кошка? Каким кормом ты её кормила? Ты ходила в детский сад? Лежала в больнице? Сколько тебе было, когда ты впервые поцеловалась? Кого и где ты поцеловала?

Паша сыпал вопросы, а Соня с грустью всматривалась в пустоту. Ответы появлялись, но появлялись с задержкой. Родителей зовут Борис Николаевич и Тамара Филипповна. Собаку звали Барон. Шустрый и забавный тёмно-рыжий тойтерьер с длинными лапами и хвостом. Похожий на оленёнка. Ел всё подряд, но особенно любил крекеры. В садик Соня не ходила. Впервые поцеловалась с Пашей, когда они гуляли по набережной Москвы-реки неподалёку от Нагатинского Затона, и Соня почувствовала, как от упоения немеют пальцы ног… Сейчас эти воспоминания показались зыбкими и безыскусно сочинёнными кем-то посторонним. События собственной жизни представились фотографиями, висящими в коридоре родного дома. Соня с детства к ним привыкла и не обращала на них внимания, а тут обратила и обнаружила, что в рамках ничего нет. Ни единого изображения. Только бездонная чернота. Кто-то за доли секунды успевал подсунуть наспех нарисованную картинку, но пойманную черноту Соня уже не забывала.

Перестала плакать. Безучастно посмотрела на то, как шевелятся Пашины губы. Он продолжал сыпать вопросы.

– Хватит, – промолвила Соня.

Паша тяжело вздохнул и замолчал.

Вновь послышалось пение птиц. Таких же иллюзорных, как и Соня.

– Ты и есть Осколок зелёного неба, – сказал Паша. – Его самое прекрасное творение. Любовь к тебе – мой пропуск в рай. Ты единственная заставила меня задуматься о счастье, которое он обещает, но даже ты не убедишь меня в него войти. Возможно, я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, но должен от тебя отказаться.

– Боишься, что Осколок обманет?

– Даже если бы ко мне протянул руки всепонимающий, вселюбящий и всесправедливый Бог, и в обмен на свободу предложил свои объятия, я бы всё равно отказался. Да, людям не нужна свобода, людям нужен Бог, но я не верю в Бога, я верю в произвол. И я должен вернуться. Прожить настоящую жизнь, какой бы сложной и… убогой она ни была по сравнению с обещанным раем. У неё есть одно важное преимущество. Она реальная. И она моя.

– А как же теория компьютерного моделирования? Ты говорил, что…

– Тут опять дело веры. Я верю в реальность там, за границами морока, и этого достаточно. Допустим, я войду в рай, он даст шанс забыть прежнюю жизнь и защитит от разочарования, но тот я, который примет иллюзорный мир за реальность, будет уже кем-то другим, похожим на меня, но со мной не связанным, а я не хочу себя терять – у меня больше ничего и нет.

– Не понимаю…

– Чего?

– Как же дверной глазок и прорехи? Как они показывали реальность, если ты не покидал маяка?

– Они показывали не реальность, а мои воспоминания о ней. Точнее, объединённые воспоминания тех, кто сейчас под властью Осколка.

– Твои и Тюрина?

– Да.

– И двух маячников?

– Возможно.

– А Пепельный мир?

– А что с ним?

– Ты говорил, он отделяет реальность от иллюзии.

– Скорее уж отделяет навязанные воспоминания от их фактической основы. Да, иногда сквозь мишуру утопических декораций мне удавалось разглядеть отблески настоящего Новикова, но…

– А как же попытки расшатать иллюзию, вырваться за её пределы?

– Оставаясь под властью Осколка, из морока не вырвешься. В лучшем случае обманешься: подумаешь, что проснулся, а сам перенесёшься в новый сон. Всеми экспериментами я лишь пытался ослабить влияние Осколка на мой мозг, по сути – пробовал разбудить себя усилием собственной воли. Кажется, мне почти удалось. Ты и есть моя сила воли. Её прекрасное олицетворение. Ещё чуть-чуть, и я проснусь.

– Что будет дальше?

– Сон закончится.

– Вместе со мной?

– Вместе с тобой.

– И что мне делать?

– Ты с самого начала знала, что делать. Задолго до того, как попала на маяк.

– А что с маячниками?

– Их затянувшийся сон оборвётся. Вряд ли они это ощутят. Просто перестанут существовать. Или мы их спасём, если в глубине морока не райские кущи, подстроенные под твою фантазию, а вечные застенки ада. Ты когда-нибудь…

Соня посмотрела на переплетённых корнями маячников, и голос Паши сменился шумом. Возобновлять разговор не захотела. Почувствовала, что и без того сказано достаточно. Выронила незакрытый телефон Паше на грудь. Ударившись, он скользнул к раскладушке «Панасоник» на полу и целиком в ней растворился. Шум из динамика оборвался. Из двух идентичных телефонов получился один с погасшим экраном.

Соня отползла в угол. При свете налобника уставилась на потолок. Знала, что может по ржавому скоб-трапу подняться в бетонную полость, протиснуться в лаз под прикрывающим её бетонным коробом, пересечь резервуар и выбраться на первый этаж пристройки. Поселиться на маяке. Бродить по девяти этажам «Анивы» наравне с призраками маячников, а к тому времени, когда Паша отчается обрести свободу, вернуться в Новиково, даже если ждать придётся долгие годы. Он обязательно отчается. Нельзя сопротивляться бесконечно. Помочь ему никто, кроме Сони, не способен. Новую любовь он не сотворит, зато сотворит парочку-другую бескишечников, чтобы не томиться в одиночестве, затем примет Соню, забудет её предательство и согласится жить с ней на мараловой ферме. У них появятся дети, и Паша окончательно растворится в безграничной, ничем не омрачённой любви.

Выбор Сони был прост. Предав Пашу, подарить ему счастье или, исполнив его волю, обречь на страдания. Впрочем, был ещё третий вариант. Покорить иллюзорный мир и обрушить на Пашу его страхи. Не убивать, нет. Погрузить в безумие. Приковать к постели. Окружить заботой и так исполнить своё предназначение, но вместе с тем подстроить морок под себя. Стать сознанием Осколка, которого он, действующий по каким-то изначально заложенным алгоритмам, лишён. Найти способ пробиться в реальность, распространить своё влияние далеко за пределы Сивучьей скалы и со временем поглотить весь реальный мир.

Соня развлекала себя подобными фантазиями и оттягивала расставание с Пашей, хоть и не видела в этом смысла, ведь расставание было неминуемым, а значит, давно свершилось – в ту же секунду, когда Паша силой мысли создал Соню.

– Я и есть Паша, и я полюбила себя, а теперь из любви к себе собой пожертвую.

Соня встала. Дёрнула Пашу за плечи. Разбитый затылок с различимым звуком оторвался от пятна засохшей крови, затем опять стукнулся о каменный пол – Соня не совладала с тяжёлым телом. Она не торопилась. Выбивалась из сил и ложилась отдохнуть. Приобняв Пашу, дремала. Проснувшись, целовала в неподвижные губы и продолжала ворочать. Повернула его головой к корням. Просунула Пашины пальцы