День за днем - Константин Константинов

по волшебству, становится вдруг каким-то прозрачным. Вот такое состояние овладело мной в ту самую минуту, когда учительница вошла в канцелярию. Это была крупная, угловатая молодая женщина с плоской грудью, одно плечо немного выше другого. Голова повязана шерстяным платком. Когда она сняла платок, на котором таяли снежинки, открылось широкое увядшее лицо, от брови до уха пересекаемое шрамом от недавно зажившей раны. Одета она была в поношенное пальто, из под которого виднелась темная юбка, промокшая, с испачканным грязью краем подола. Она стояла молча, устремив на нас серьезный, строгий, почти враждебный взгляд. И вот тогда-то, глядя на ее жалкую, измятую юбку, в горящие, злые глаза, я понял, что женщина эта из тех, кто с самого рожденья и до последнего вздоха идет по краю страшной пропасти. Не знаю, понимаешь ли ты меня. Такие люди знают всю бесполезность своих усилий, они даже с каким-то злорадством ждут каждый новый удар — и все же не хотят и не могут стать другими. В них есть нечто, заставляющее тебя чувствовать себя виноватым неизвестно почему… Я предложил ей сесть и начал дознание. Она повторила все, изложенное ею в письме, прибавив некоторые подробности. Голос учительницы соответствовал всему ее облику — он был ясный, твердый, слова она произносила отчетливо и резко. В конце она добавила, что с тех пор, как все раскрылось, люди постоянно слышат угрозы со стороны старосты и секретаря.

Эти разбойники начали возвращать людям невыплаченные деньги и увещевать каждого в отдельности ничего не говорить на следствии. Учительница рассказала еще, что они грозились ее уволить, а три дня тому назад, когда пришло сообщение о приезде следователя, кто-то швырнул в нее два камня возле чешмы, когда она брала воду, и один камень угодил ей в лицо — она показала на шрам через щеку.

Я вскочил:

— Как же так?.. Почему вы не пожаловались немедленно?

Она пожала плечами и усмехнулась:

— Жаловаться? На кого?.. Было поздно, темно. Как же я докажу, что это они бросали камни? Вы, судейские, все доказательства требуете…

Она встала и спросила, можно ли ей идти. У двери остановилась на минуту и как-то неохотно сказала:

— Здесь, в нашем селе, нет ни гостиницы, ни постоялого двора. Вряд ли вам кто-нибудь предложит место для ночлега… кроме старосты. Если хотите, можете переночевать в моей комнате. Я уйду спать к соседям.

И она вышла, притворив за собой дверь.

Я остался один в сумрачной комнате. Встал, походил по комнате, посмотрел в окно. Вечерело. Все так же продолжал идти крупный снег. По раскисшей дороге быстрыми широкими шагами шла учительница. Чуть наклонясь набок, отворачиваясь от ветра, который трепал ее юбку, она удалялась, становясь все меньше и меньше, пока совсем не пропала из виду. Мне вдруг все осточертело — и работа, и собственная жизнь, все на свете. Я чувствовал себя разбитым и подавленным, как с похмелья. В это мгновение я вспомнил о знаках, которыми обменивались у меня за спиной староста и секретарь, меня передернуло. И тут же в сознании у меня мелькнула подлая мыслишка — слава богу, что завтра я отсюда уезжаю!..

Снаружи послышались голоса, вошел сторож. Дознание продолжалось. Люди, которых злоумышленники, видимо, припугнули, отвечали на вопросы односложно, неохотно. Но вскоре все и так выяснилось. Эти головорезы — староста с секретарем — разработали целую систему вымогательств; они удерживали в свою пользу у кого четверть, у кого целую треть пособия под видом накладных расходов, причем расписки у крестьян требовали на полную сумму. Они поспешили кое-кому вернуть деньги, сказав, что произошла будто бы ошибка. Оба они, разумеется, все начисто отрицали и обвиняли учительницу в клевете и подстрекательстве крестьян против властей. Однако я тут же, на месте, привлек их к ответственности в качестве обвиняемых.

Расследование продолжалось до позднего вечера. В селе в самом деле негде было переночевать, а идти к старосте я, разумеется, не мог. Я попросил, чтобы меня отвели в дом, где жила учительница. Хозяева меня дожидались, я поужинал на скорую руку и остался один. В маленькой комнатке с беленными известью стенами и перкалевыми занавесками, освещаемой керосиновой лампой, гудела печка. Было приятно — чисто, аккуратно. На столе, застланном вышитой скатертью, — стопка школьных тетрадей, два-три учебника, несколько переводных книг, будильник. На стене в углу семейный фотографический портрет, а над ним — ветка айвы с двумя плодами. Стояла глухая, деревенская зимняя ночь. Еле держась на ногах от усталости, я лег и сразу же заснул.

Утром чуть свет Пешо постучал в дверь, и мы тронулись в обратный путь. Перед отъездом я спросил, где учительница, мне сказали, что она на занятиях в школе, в другом конце села. Так я и уехал, не попрощавшись с нею…

Где-то в поле протяжно закричал пастух. Мой товарищ умолк, рассеяно глядя перед собой и постукивая по столу спичечным коробком.

— Что же дальше?.. Или это все? — спросил я, немного подождав.

— Ты разочарован?.. Я же тебя еще в начале предупредил, что история эта ничем не примечательна…

— Ну хорошо… Только ведь должен же быть какой-то конец?

— Конец?.. Конец, конечно, есть. Но он, тоже как и весь рассказ, самый обыкновенный. Я расскажу его тебе. Вскоре меня отозвали обратно в Софию. На следующее лето, возвращаясь из Варны, где я проводил отпуск, мне вздумалось сбегать в буфет на станции Горна-Оряховица. В толпе пассажиров, запрудивших перрон, я случайно толкнул какую-то женщину. Она обернулась, и лицо ее показалось мне знакомым. В следующее мгновение я узнал ее — это была та самая сельская учительница. Я окликнул ее, и мы остановились на пару минут среди вокзальной сутолоки. Внешне она выглядела все такой же — сухо сдержанной, только сильно похудела, на скулах горели красные пятна. В одной руке она держала чемодан с переброшенным через него пестрым домашним пледом, в другой — перевязанный веревкой небольшой тюк. Под мышкой был зажат букет помятых цветов. Она ехала учительствовать в какое-то другое село, не помню уже куда именно, с прежней работы ее уволили сразу же после окончания следствия. Не знаю, почему, но я страшно смутился, услышав эту новость… Тебе ведь известно это наше профессиональное лицемерное возмущение царящей несправедливостью… Тьфу!..

— А чем же кончилось следствие? Дело замяли? — спросила она на прощанье, насмешливо прищурив глаза.

— Как это — замяли? — раздраженно ответил я. —