День за днем - Константин Константинов

впервые. Участок попался большой, но работы было немного. Происшествия случались редко и сводились, в основном, к мелким кражам и дракам. Я знал, что нахожусь там временно и, вероятно, поэтому захолустная жизнь меня не особенно тяготила. Иногда она мне даже нравилась, то есть я чувствовал, что вот это и есть наша земля — моя, твоя, наша, понимаешь? И мне становилось хорошо. Я тогда еще ходил в холостяках, у меня была собака, охотничье ружье, я часто бродил по окрестным полям. Иногда, вместо того чтобы назначать следствие в городе и вызывать людей туда, я сам отправлялся на место происшествия. Начальство против этого не возражало, люди были довольны, да и мне было приятно. Вскину на плечо ружье, возьму лошадь в полицейском управлении — этот вот Пешо почти всегда меня сопровождал, — глядишь, и дело сделаю и привезу домой зайца или пару куропаток.

Особенно любил я осеннюю пору — те солнечные, безмятежные, чуть туманные дни, когда глохнет любой звук, любое движение. Сухие долы, полные опавших листьев, поля, где неубранная кукуруза шелестит как чьи-то шаги за спиной, придорожные сливовые деревья с оставшимися кое-где на ветках янтарными плодами, охотничий домик на холме из необожженного кирпича, с вьющимся над крышей голубым дымком — все это было невыразимо прекрасно. Мне казалось, что я попал в обширное, покинутое людьми царство, которое готовится отойти ко сну…

Он умолк и прикрыл глаза, затем мечтательно улыбнулся и продолжал:

— Да, хорошо там было! Поистине хорошо! Но я хотел рассказать тебе кое-что о жизни в тех местах. Тебе интересно? — он посмотрел на свои часы. — До поезда еще полчаса. Только не настраивайся на какие-нибудь необыкновенные приключения или удивительные случаи. Напротив, событие, о котором я тебе расскажу, совершенно незначительное, хотя в известном смысле характерное и представляет интерес. Одним словом, по выражению наших нынешних литераторов, типичный «бытовой реализм», сколок жизни…

Он закурил новую сигарету.

— Ну, это неважно. Однажды, помню, в конце ноября, у меня были назначены расследования в двух самых отдаленных селах моего участка, лежащих по соседству. С утра все вокруг заволокло густым, холодным туманом. Мы с Пешо тронулись в путь рано, прибыв в первое село, покончили с делами до полудня и час спустя выехали в следующее село. Я собирался, сняв допрос, переночевать там и на следующий день вернуться пораньше в Н. А дело у меня в том селе было вот такое: весной там река вышла из берегов, унесла дома, скот, смыла посевы — пострадали почти все крестьяне. Государство и кое-какие учреждения отпустили вспомоществования. Вначале их распределяли специальные комиссии, но потом эту деятельность передали общинным властям. Короче, в конце истекшего месяца на мое имя в канцелярию пришло пространное письмо, в котором, с точным указанием имен и сумм, сообщалось о злоупотреблениях в ходе распределения пособий пострадавшим со стороны старосты и налогового секретаря. Письмо было написано грамотно, немногословно, даже сухо, и излагались в нем только факты. Под ним стояла подпись сельской учительницы, имя, фамилия — полностью. Именно это меня удивило. Обычно, как ты знаешь, письма, в которых сообщается о преступлениях, пишутся анонимно. Меня заинтриговала смелость этой учительницы. Я назначил день следствия и вот ехал на место проводить его.

Дорога сначала огибала склон голого холма, затем резко поворачивала вверх. Туман рассеялся, но пошел крупный, мокрый снег, как пеленой отгородивший весь мир. Когда же мы выехали на вершину холма, поднялся такой холодный ветер, что наша одежда покрылась коркой льда и стала негнущейся, как фанера. Низкорослые лошаденки с трудом передвигали ноги в загустевшей от холода грязи, ветер хлестал их по глазам, они на каждом шагу спотыкались и фыркали. До вечера было еще далеко, но вдруг стемнело. Время от времени, когда сильный порыв ветра разрывал снежную пелену, можно было рассмотреть расстилавшуюся слева вороненую гладь незамерзшего большого болота, за которым находилось село. Одним словом, погода была премерзкая. Мы тащились уже почти два часа по этой голой, ледяной, мрачной пустыне. Хорошо еще, что расстояние было небольшое, а то, чего доброго, мы могли и вовсе замерзнуть насмерть.

Наконец мы добрались до села и подъехали к управе. Помещалась она в двухэтажном здании, нижняя часть которого представляла сарай, а в верхней помещались большая комната и веранда. Возле управы нас уже ждали люди, они стояли, прислонясь к наружной стене и под лестницей. Мы поднялись на второй этаж. В комнате гудела раскаленная докрасна печка. Первое время, разомлев от жары и спертого воздуха, я не видел и не ощущал ничего, кроме блаженства: наконец-то мы находились в тепле, под крышей. Затем я постепенно осмотрелся. Вокруг меня суетился староста — высокий, косоглазый мужик в барашковой шапке, с висящей на сгибе локтя железной тростью. Он улыбался и невразумительно что-то объяснял. За столом раскладывал бумаги коренастый, чернявый, с изрытым оспой лицом секретарь, — он же сборщик налогов, молчаливый и насупленный. И вдруг, не знаю по какой причине, я почувствовал, причем совершенно определенно, что попал в гнездо жуликов, мелких, но хитрых мошенников, тупоумных, нахальных и в то же время трусливых воров, какими бывают у нас большей частью преступники, состоящие на службе.

Пока я собирался проверять людей по списку, вошел сторож и сообщил, что все, вызванные на допрос, явились, только что прибыла и учительница. Я велел тут же впустить ее и повернулся, чтобы взять папку. От моих глаз не укрылось, что староста и секретарь у меня за спиной делают сторожу какие-то знаки. В это время раздался короткий, энергичный стук в дверь, и в комнату вошла учительница.

— Не знаю, — продолжал рассказчик после короткой паузы, — случалось ли тебе когда-нибудь, при первой же встрече с чужим, незнакомым человеком, почувствовать… нет, не почувствовать, а совершенно определенно понять, что тебе вдруг открылась вся его прежняя и будущая жизнь, что она известна тебе досконально, как никому другому, даже самому этому человеку?.. Бог знает, как это происходит, совсем исподволь, незаметно для других… то ли все дело в складочке, легкой тенью залегшей в углу рта, то ли в чуть заметной сутулости. Носок туфли, повернутый внутрь, тяжелое дыхание с хрипами — да мало ли еще что? Еле уловимый запах бензина, которым вчера чистили платье, тонкая желтоватая рука, прижимающая к груди купленный хлеб… Право, не знаю, не могу тебе объяснить. Но происходит так, что внезапно, каким-то чудом прозреваешь, все понимаешь, и с головой окунаешься в это чужое существование, которое, как