День за днем - Константин Константинов

— Неужели! — вызывающе сказала она, кивнула мне головой и затерялась в толпе.

Возвратившись на работу, я справился о деле. Суд был назначен на весну.

В назначенный день коридоры суда заполнились теми самыми пришибленными, задавленными вечной нуждой людьми, которых я допрашивал полтора года назад. Однако, как это обычно бывает на подобных процессах, все они смягчали свои показания или отказывались от них — ссылались на то, что плохо помнят, как было дело, что прошло много времени, что они люди темные и потому, наверное, тогда ошибались, что, вероятно, все причитающиеся деньги получены ими сполна. Обвинение явно начинало казаться беспочвенным. Я зашел в зал заседаний и остался там, ожидая, когда вызовут главного свидетеля — учительницу. Но председатель суда сообщил, что повестка, посланная этой свидетельнице, пришла обратно, что лицо, которому подлежит явиться в суд, скончалось, и поэтому будут зачитаны показания, данные ею на предварительном следствии. Однако и это не помогло. Прокурору пришлось отказаться от обвинения. Подсудимые были оправданы.

Мой друг встал, закурил сигарету, криво улыбнулся и добавил:

— Вот тебе и конец. Давай-ка лучше пройдемся до прибытия поезда.

1934

Перевод Ю. Царвуланова.

В ВАГОНЕ ТРЕТЬЕГО КЛАССА

Огни станции остались позади. Поезд утонул в черной летней ночи. Было душно. Нагревшиеся за день вагоны отдавали теперь свое тепло, и вечерняя прохлада с трудом проникала внутрь. Третий класс был заполнен обычной, одинаковой для всех стран публикой: крестьяне с мешками и торбами, мелкие торговцы, солдаты, едущие в отпуск, женщины с грудными детьми. Одни дремали, другие оживленно разговаривали, третьи разворачивали промасленную бумагу и готовились ужинать. Пахло пылью, потом, едой и крепким табаком. Время от времени струя дыма из паровозной трубы врывалась в окно и осыпала всех сажей. Новый пассажир сразу окунался в тяжелый воздух, в грохот вагонов, и ему начинало казаться, что он уже весь пропитался этим запахом, весь испачкался, что уже давно, целые годы, слушает одни и те же разговоры и нет этому конца.

В двух последних купе разместились пассажиры со значками и лентами в петлицах — делегаты какого-то съезда в столице. Все нарядно одетые, чисто выбритые, с большими, пока еще пустыми, картонными чемоданами. Они намеревались наполнить их в Софии. Каждый вез с собой небольшую оплетенную бутыль. Эти путники были разговорчивы, шумны, бесцеремонны. В двух следующих купе человек десять молодых крестьян, оборванных, с коричневыми от загара лицами, спали, привалившись друг к другу, в самых невероятных позах. Несколько мальчиков лет тринадцати — бледных, худых — не спали, то и дело выглядывали в окно и всему удивлялись.

В противоположном конце вагона показался молодой мужчина в полугородском костюме, в кожаной фуражке, какие обычно носят машинисты молотилок. Он остановился в купе, где бодрствовали подростки, положил маленький узелок на багажную полку и молча сел на короткую скамейку. Сидящий напротив торговый агент отмечал что-то в блокноте. Машинист достал сигареты, закурил и стал смотреть в открытое окно.

Поезд мчался в темноте. Время от времени за освещенным квадратом окна мелькало дерево или телеграфный столб. В вагоне слышался монотонный гул голосов и сопение спящих людей. Где-то в глубине два мужских голоса протяжно выводили:

Песню проглотил грохот колес. Промелькнули фонари какой-то станции, на которой поезд не останавливался. Мальчики сгрудились у окна.

— Смотри, еще один город!

Мужчина в кожаной фуражке повернулся и посмотрел на ребят: старая изорванная одежонка, царвули и огромные онучи, на головах какие-то странные поношенные фуражки. Двое были в шароварах, в резиновой обуви и выцветших фесках.

— Куда едете, ребята? — спросил машинист.

— В Софию.

— Что же вы будете делать в Софии?

Мальчики смутились и не сразу ответили. Один из тех, что постарше, потянулся, встал и сказал:

— Дочо, дай сюда кратуну[4], хлебну малость водицы.

— Яшар, дай кратуну!.. — крикнул тот, к которому он обратился.

Машинист повторил вопрос.

Паренек напился воды, вытер ладонью рот и ответил:

— На работу едем. Нас целая артель.

— Что? Работу будете искать в Софии? — удивился машинист и посмотрел на мальчика с жалостью.

— У нас кондрат… Вызывает предприниматель.

— А-а! Контракт! Тогда другое дело!.. Что же вы там собираетесь делать? — спросил машинист.

— Кирпич, — ответил паренек, вынул из кармана жилетки половину сигареты и нагнулся, чтобы прикурить. — Я уже в третий раз еду. А вот ребята новички.

— И они тоже? — удивился машинист.

— И они, а как же? Все. Нас пятнадцать человек из одного села. Хозяин нанял всю артель.

Мужчина в фуражке покачал голевой и снова посмотрел на ребят.

— Разве в селе нет работы, что вы едете в Софию? — немного помолчав, спросил он.

— Какая уж там работа, дружище! — махнул рукой парнишка. — В нашем селе с горем пополам, может, наберется человек двадцать земельных… Земли — кот наплакал, да и та ничего не родит… Хотели нам земли прирезать — неоткуда взять… Что же остается делать? Не сидеть же так!.. Хоть на хлеб к зиме заработаем.

— И за сколько же вы нанялись?

— Каждый по-разному. Вон тем ребятам по тысяче пятьсот левов от Петрова дня до Покрова. Они сами платят за дорогу.

Машинист безнадежно свистнул, прищурился и замолчал. Потом снова спросил:

— Ну, и сколько же часов вы работаете в день?

— Часов? Какие там часы!.. От ночи до ночи. Отдых в воскресенье…

Парнишка повернулся к одному из товарищей:

— В следующее воскресенье, Дочо, пойдем смотреть зверей, — сказал он.

Потом пояснил машинисту:

— Это мой двоюродный брат. Я взял его с собой, пусть заработает хоть на одежонку. Дядя поручил мне за ним присматривать.

Машинист опять спросил:

— А эти почему в фесках?

— Турчата. Половина нашего села турки. Они самые бедные…