День за днем - Константин Константинов

Зеленовато-черные крыши нависают над улочкой, похожие на сдвинутые набекрень, позеленевшие от старости бараньи шапки. На углу улицы висит на проволоке тазик цирюльника, а в окне под ним красуются банка с пиявками и базилик в цветочном горшке. Напротив цирюльни расположена бакалейная лавка, у дверей которой громоздятся крупные куски каменной соли, ящики с гвоздями, бухты веревки, а сквозь пыльные стекла окон виднеются связки карандашей, кипы тетрадей и кусок почерневшей колбасы. Пахнет дегтем, пылью и сеном. Солнце накаляет закрытые ставни бывших шерстобитных мастерских. Когда-то в них жужжали шпульки и тарахтели чесала, мастера сучили галуны, ткали ворсовые ковры и попоны, грузили ими караваны, отправлявшиеся в Узунджово, Эдирне и Стамбул. На массивном каменном здании бывшего конака с прохладной прихожей, деревянными колоннами и буйно разросшимся садом висит полустершаяся вывеска: «…ский полиц. участок». Рядом спит утопающая в зарослях бузины и вьюнка заброшенная мечеть с обрушившимся минаретом и двумя аистовыми гнездами. Здесь улочка снова переходит в дорогу, ведущую в горы. Густой буковый лес карабкается по склонам холмов, на которых разбросаны сыроварни, бежит все выше, туда, где на склонах сырых ущелий белеют две водяные лесопильни.

В дневные часы эта дорога обычно пуста. Лишь изредка спустится по ней загорелый, запыленный лесник в царвулях из свиной сыромятной кожи с ружьем за спиной. Вечерами на ней скрипят подводы, груженые древесными стволами. Поводы останавливаются в нижнем конце городка. Каждый день после шести часов вечера на эту дорогу выходит на моцион все маленькое общество городка: директор прогимназии — низкорослый человек в очках с вечно беременной женой и свояченицей, сухой, напудренной старой девой; чернявый усатый акцизный чиновник; секретарь общинной управы — худощавый молодой человек в манишке и соломенной шляпе; и мировой судья — крупный, сутулящийся мужчина с редкими усами и усталым взглядом, в неизменном демисезонном пальто внакидку. Судья нездешний, он вдовец, угрюмый неврастеник. Он внушил себе, что болен туберкулезом, и вечно озабочен своим здоровьем. Все общество прогуливается не спеша, чинно, до тех пор, пока в городке не зажгут первый уличный фонарь. Тогда дорога моментально пустеет, как будто люди вдруг растворяются в темноте. Судья, опередив всех, спешит домой. С гор долетает легкий ветерок — свежий и прохладный, как ключевая вода. Судья надевает пальто, застегивается на все пуговицы, и, поводя плечами, быстро шагает по темной дороге. В сухих кукурузных стеблях слышится какой-то шорох, как будто кто-то невидимый крадется позади. Через дорогу бесшумно перелетает летучая мышь. По спине у судьи пробегают мурашки, он ускоряет шаги.

Час спустя городок погружается во мрак. Лежа в одиночестве в своей узкой, как гроб, комнатушке, судья долго не может заснуть. Он еще раз просматривает назначенные к слушанью дела, открывает окно и садится к столу. Пламя керосиновой лампы подрагивает и вместе с ветерком в комнату врывается глубокая, глухая, густая ночь. Судья вздрагивает и прислушивается, но до его ушей не долетает ни единого звука, ни малейшего шороха. Земля словно бы, умерла, небо исчезло, он единственное живое существо в черной немой Вселенной — он остался один на один с зияющей пустотой. И незаметно какой-то безымянный, липкий ужас овладевает всем его существом, шевелит на голове волосы, хватает за горло, сжимает сердце. Он вскакивает, закрывает окно, гасит лампу и быстро ложится. Но ужас не покидает его — еще крепче сжимает своими тисками. Ему чудится еле уловимый шорох, трепыхание крыльев, легкое царапанье о стену — видимо, в комнату, привлеченная светом, влетела бабочка, а теперь пытается вылететь на волю. И этот шорох, этот единственный звук страшнее беззвучия — он так предательски негромок, невидим, зловещ, он как бы соткан из безмолвия. Холодный пот выступает на лбу у охваченного страхом человека, тело содрогается в конвульсиях. У него едва хватило сил опять зажечь лампу — он тут же в беспамятстве повалился на постель.

Наутро улица заполнилась равномерным гулом человеческих голосов. День базарный, и в дальнем конце, на площади, крестьяне распрягают коней и волов. Перед зданием суда толпится народ. Двое прибывших из города адвокатов с портфелями и сводами законов в руках шныряют в толпе. К полудню торговля и прочие дела прекращаются, телеги одна за другой покидают город, и он снова затихает. Небо хмурится, по крышам начинает барабанить мелкий дождик. Калитка одного дома приоткрывается, и в ней показывается статная девушка, темноволосая, кареглазая, с засученными до локтей рукавами. Ее ядреному телу тесно в пестром ситцевом платье. Звеня ведрами она бежит к чешме. Из окна в доме напротив выглядывают акцизный и секретарь управы. Секретарь молча смотрит вслед девушке, удивлено приподнимает брови: «Подумать только, когда это успела вырасти Дена? Еще вчера, кажется, бегала заморышем, а теперь гляди как налилась… Будто гранат…» Взгляд у него затуманивается, по лицу расплывается мечтательная улыбка. Акцизный крутит ус, подмигивает и толкает его локтем в бок: «Скажешь тоже, тезка… Гранат-то гранат, пока не растрескается… Ты погляди на нее лет через пять, когда родит двоих-троих детей… Расползется как квашня… У бабьей красоты век короток…» — говорит он, вращая на пальце цепочку от часов. Секретарь бросает еще один взгляд в сторону чешмы. Потом оба выходят на улицу и отправляются в корчму Танаса дожидаться почты.

Событий в городке не случается. Они всегда приходят из внешнего мира. Незначительные, вялые, всегда одни и те же — но все же события. Одно из них — гулянье в день святой Петки. За несколько недель до праздника во всех домах начинают готовиться к нему. Девушки шьют себе новые наряды, детишки по вечерам считают оставшиеся дни. В этот день маленький монастырь, что лежит в десятке километров от городка, оглашается многоголосым гамом, тарахтеньем телег, конским топотом и звуками волынок. Городок пустеет уже с утра. А в монастыре во всю идут стряпня, накрываются столы, не смолкают песни, не прекращаются пляски. Под вечер телеги тарахтят обратно, набитые отяжелевшими от сытной еды и вина горожанами. В такие глухие осенние ночи зачинают будущих хозяев старинных покосившихся домов.

Другое событие — прибытие следователя. По меньшей мере два раза в год он приезжает в городок из окружного центра. Его визита ждут, хотя это зловещий визит. На рассвете в каком-нибудь из дворов поднимается гвалт, хозяйка жалобно причитает, хлопают соседские калитки, на углах собираются люди. Опять кого-то прикончили на лесопилках… Поздно вечером приезжают следователь и окружной врач. Они останавливаются у Танаса. У дверей ставят полицейского, который разгоняет глазеющую детвору. Около стола, за которым сидят приезжие, толкутся мужчины, разговаривают, расспрашивают, выносят суждения. Судья оживлен, на лице у