День за днем - Константин Константинов

непослушные волосы и казалась пушистым, веселым котенком. Лишь голос — хрипловатый альт — да не первой свежести цвет лица выдавали преждевременно уходящую молодость. Рядом с нею устроились трое длинноногих девушек из «балетного ансамбля».

Дверь в глубине ресторана открылась, и вошел Жан — первый любовник, о котором спрашивал директор. Он остановился перед зеркалом. Это был высокий молодой человек с напомаженными волосами, узким лицом — все его лицо казалось профилем. Поправив галстук-бабочку, он повернулся к столу и пропел тоненьким голосом:

— Mahlzeit![11]

После чего, фамильярно растолкав балерин, уселся среди них, подмигнул моей соседке из гостиницы, которая ответила ему тем же. Постучав по тарелке, пискливо крикнул:

— Алло! Персонал! Один вермут! Мигом!

Затем потер руки и тоненьким голосом пропел:

Я был так одинок, я был сир и убог, мрак ночной мои дни своей тенью покрыл…

— Боже! Начинается! — девушка зажала уши и топнула ногой. — Пожалуйста, дайте ему скорее что-нибудь, пусть ест, пусть пьет, — только бы замолчал!

Юноша прищурил глаза, протянул руку к артистке и пропел:

Покуда не встретилась мне златокудрая Нелли…

— Перестань! — притворно-сердито крикнула она. Но тот не унимался:

Пока не назвал я прекрасную Нелли радостью жизни своей!

Жан замолк, вытаращил глаза, схватил рюмку и, выпив вермут одним махом, причмокнул губами. Потом ущипнул одну из балерин и развернул обеденную салфетку. Никто уже не обращал на него внимания, каждый был занят своей тарелкой.

Обедали неторопливо, шумно, с расчетом на эффект, возбужденные вниманием соседних столиков. Возмущались едой, вином, заказывали специальные порции, и все-таки челюсти работали без отдыха, придавая лицам подвижность. Иногда голос директора с его плотной звучностью перекрывал общий говор. Разговаривали нарочито громко — о прошедших спектаклях («Блестяще!») о столичных актерах, называя их уменьшительными именами, снисходительно и фамильярно, о кутежах в столичных ресторанах, где выбрасывались бешеные деньги на шампанское, женщин, автомобили…

Под окном на тротуаре вертелось несколько подростков-школьников, с любопытством и почтительностью заглядывая в зал.

Вошел мокрый от дождя молодой человек, на его непокрытой голове колюче топорщились волосы. Он был в легком пальто с основательно потертыми обшлагами, под мышкой держал рулон раскрашенной ткани и деревянный меч. Подойдя к директору, молодой человек стал что-то говорить ему. Он и мужчина, продававший билеты, тоже были членами труппы, оба они выполняли самые разнообразные обязанности: завхоза, художника, режиссера, а когда требовалось, и артиста.

— Ну хорошо, заканчивай скорее, а потом приходите с Орловским обедать, — распорядился директор.

Молодой человек ушел. Дождь за окном усилился, изредка вдоль стен торопливо пробегали прохожие или какой-нибудь крестьянин, набросив на голову вывороченный наизнанку тулуп, пересекал площадь.

А в зале было дымно, тепло, сонливо-шумно. Казалось, время замерло. Словно какое-то липкое, густое марево опускалось сверху и заливало все — предметы, людей, звуки. Можно было подумать, что весь окружающий мир угас, захлебнувшись дождем, и только этот тесный ресторанный зал медленно плыл, подобно затерянной в волнах лодке, невесть куда в сумраке бесконечного полудня. За общим столом болтали, размахивали руками. Перекатывались взрывы смеха. Но как раз это, более чем все остальное, и казалось призрачным, ненастоящим, бездарным вымыслом, претендующим на амплуа настоящей жизни. Эти обычные, усталые лица, дешевые наряды с претензией на шик, громкие выдуманные имена, которыми артисты называли друг друга, эти движимые неутолимым аппетитом челюсти, пережевывавшие вместе с кусками пищи имена Моисси, Дузе, Шаляпина, — все это были гримасы жестокого фарса, абсурдная игра, которая повторялась ежедневно и смысл которой невозможно было постигнуть.

Я вскочил, направился к выходу. По улице протарахтела повозка с бутылками из-под содовой. В соседней парикмахерской, надрываясь, пела канарейка. Да, денек выдался невеселый!

Городские часы пробили два пополудни, стали открываться учреждения. Я пошел по своим делам, и вскоре забыл об артистах.

К вечеру дождь прекратился. На главной улице появились гуляющие. Перед клубом-читальней зажглись лампы, представление для учащихся и гарнизона начиналось рано. Я поужинал и от нечего делать долго бродил по каменистым кривым улочкам. Прежде чем вернуться к себе, я зашел в ресторан выпить кофе и убить остаток вечера.

Спектакль уже кончился, артисты ужинали. Усталые, но еще возбужденные, с остатками грима на лицах, они были менее шумны, чем за обедом. Теперь к ним присоединились два поручика, которые тоже ужинали, заказывали напитки, сигареты. Понемногу настроение повысилось. Супруга директора загадочно улыбалась, моя соседка толкала коленом сидящего рядом офицера и кричала «экс!»[12]. «Балетный ансамбль», закинув ногу на ногу, пускал колечками дым. Поднявшись к себе, я долго еще слышал смех и звон рюмок.

Проснулся от странной, приглушенной мелодии. Сначала не мог понять, в чем дело. В комнате никого не было. Выглянул в окно — на дворе уже занялся новый, придавленный облаками день. Пение продолжалось. Я прислушался и понял: звуки доносились из-за стены, из соседней комнаты. Хрипловатый женский голос выводил негромко немудреную, однообразную, унылую песню. Соседка моя ходила по комнате, постукивая каблучками, и пела. То была популярная, безвкусно-сентиментальная песенка-шлягер, в ней звучало одиночество, которое изливало жалобы в пошлых словах и созвучиях, весьма подходивших и к гостиничной комнате, и к осеннему мокрому утру в этом городе. Временами песня прерывалась громкими вздохами. Было в разбитом, дребезжащем голосе нечто такое, от чего сумрак сгущался еще больше, а потолок, казалось, опускался и давил на голову.

Неожиданно мелодия стихла и тут же перешла в бурное, безудержное рыдание. Кровать заскрипела под тяжестью упавшего на нее тела, рыдания не прекращались, то затихая, то усиливаясь. Я вскочил. Чувствовалось, что плач исходит из самых глубин души, что каждая ее частица разрывается неистовым, опустошающим отчаянием. Стоя в растерянности посреди комнаты, я не знал, что предпринять. В сущности, я ничего не мог сделать. Но что же происходило там, за стеной?..

Вся гостиница безмолвствовала в этот ранний час. Только из коридора доносились размеренные и напевные звуки капающей