День за днем - Константин Константинов

— Мужчине дорогу не переходят.

Мой спутник нервно махнул рукой, легонько подтолкнул меня, и мы продолжили путь. Подождав, пока мы пройдем, старуха засеменила дальше и вскоре скрылась за поворотом.

Мы медленно продолжали подниматься в гору. Р. молчал. Он нахмурился, возле губ образовалась горькая складка. Так прошло несколько минут. Вдруг он остановился посреди дороги, повернулся ко мне и сухим, прерывающимся голосом сказал:

— Видели?.. Не переношу я этого нашего обычая, не переношу!

Я посмотрел на него с удивлением.

— Да, да! Я серьезно вам говорю, не переношу!.. Прежде и я, как вы, не обращал на такие вещи внимания, не замечал кое-что… Но вот уже много лет — стоит мне с этим столкнуться, как я испытываю, — он запнулся и опустил голову, — испытываю… стыд, такой… как вам сказать, жгучий стыд.

Он выпрямился. Глаза его лихорадочно блестели.

— Знаю, знаю, вы удивлены. Так вот, послушайте. Всякий раз это воскрешает в моей памяти случай, который произошел давным-давно, случай, о котором я не могу вспомнить без отвращения и жгучего стыда за себя и многих таких, как я…

Подумать только, прошло уже почти двадцать лет, а я все еще не могу об этом забыть. Я никому об этом не рассказывал, а между тем этот вроде бы незначительный случай перевернул всю мою жизнь. Если вы не прочь послушать… я расскажу, да и мне легче станет.

Дорога полого спускалась в широкую долину, все длиннее становились тени от диких груш. Он привычным жестом приподнял козырек большой фуражки, которая, казалось, была ему тесна и начал свой рассказ:

— Было это во время первой мировой войны, я попал на фронт младшим офицером, командовал взводом, потом ротой и однажды ночью, во время контратаки, был тяжело ранен осколком мины. Четыре месяца пролежал в различных госпиталях, а когда вышел, был направлен заместителем прокурора в Н-ский военно-полевой суд. Конечно, я был очень доволен: таким образом я спасал хоть на какое-то время свою голову. Кроме того, мне предоставлялась работа почти по специальности. Большинство сослуживцев были, как и я, офицеры запаса, побывавшие на фронте, получившие ранения, перенесшие тяжелую болезнь или по возрасту уже не годные к строевой службе. Наша жизнь текла почти как в мирное время. Некоторые из коллег, попавшие туда раньше, перевезли и семьи. Одним словом, жилось нам неплохо. Читали военные сводки, посылали ординарцев в села за мукой и свининой, вели дела и без особого нетерпения ждали конца войны. В хорошую погоду по воскресным дням выезжали в окрестности на прогулки. Тогда я узнал впервые про местный обычай — женщина не должна переходить дорогу мужчине. В то время он показался мне любопытным, патриархальным, трогательным и так далее…

Весной последнего года поползли смутные, недобрые слухи о фронте, о внутреннем положении, летучие, непроверенные, но вполне допустимые слухи о предательстве, о неповиновении, об отказе от реквизиции… Четвертый год шла война — вы знаете, как она шла! Страна была ограблена до основания, фронт и тыл голодали, и никого не удивило бы, если бы эти слухи оказались верными. Вскоре и в наших местах начались неприятности: несколько сыроварен, организованных специально для армии, оказались разбитыми и ограбленными толпой женщин. Это были известные женские бунты. Конечно, ничего хорошего из этого не вышло, через неделю волнения были подавлены, пошли аресты, следствия, суды. В конце сентября комиссия нашего суда, в которую входили я как прокурор и несколько гражданских юристов из города, выехала в одно из крупных сел, где должны были слушаться три дела. Обвиняемыми оказались около тридцати женщин. Приблизительно столько же было свидетелей. Один-единственный мужчина фигурировал во всех трех процессах — игумен ближайшего монастыря. Его обвиняли в подстрекательстве. Два дела были незначительные, а третье тяжелое.

Стояла прекрасная осенняя погода. Солнечно. Тихо. Простор пожелтевших полей и гор делал небо более высоким. Наша официальная поездка принимала характер многодневной семейно-товарищеской экскурсии. Все были радостно оживлены, это событие внесло приятное разнообразие в нашу монотонную провинциальную жизнь. С нами были и женщины. Председательствовавший, мобилизованный старый местный адвокат, взял с собой жену и дочь. Один из судей, недавно женившийся, ехал с молодой женой. До ближайшей станции мы ехали поездом, а дальше десять-двенадцать километров добирались на фаэтонах.

Местность была красивая, но выжженная солнцем, пустынная. В то лето стояла на редкость сильная засуха, и все — поля, луга, сады и огороды, и без того запущенные из-за войны, — были покрыты трещинами, как после пожара. Только село, куда мы ехали, укрывшееся в долине с полноводной, непересыхающей рекой, напоминало зеленый оазис. Поистине земля Ханаанская. А окрестные горные селения, где находились разрушенные сыроварни, в тот год набедовались. В километре от села находился монастырь.

Все село утопало в больших, тенистых сливовых садах, ветки деревьев гнулись под тяжестью плодов. На холмах раскинулись виноградники. Все здесь было сочное, буйное, чувствовалось, что труд людей был увенчан плодородием. При виде этой благодати душу охватывали умиротворение и покой. Ах, какие прекрасные места есть на нашей земле, коллега! Если вы не бывали там, когда-нибудь съездите просто так, хотя бы на час-другой…

Незаметно мы вышли в луга, постояли немного и пошли дальше. Солнце уже садилось. Ниже, шагах в двенадцати, застучал клювом аист, бродивший по болоту, в воздухе отчетливо разнесся, потом замер странный металлический звук.

— Так вот, — заговорил снова Р., — на чем мы остановились? Ах, да. В селе, куда съехались из окрестных сел обвиняемые и свидетели, для нас уже места не нашлось, и мы устроились в монастыре — чистом, убранном, с мощеным двориком и чешмой. Монахов было всего-навсего трое: игумен, обвиняющийся по нашему делу, один придурковатый послушник и повар. Кое-кто из нас устроился в селе, но питались мы все в монастыре. Как нас там кормили, я не в состоянии описать! Несчастный игумен, совсем потерявший голову от страха перед военным судом, в лепешку расшибался, чтобы ублаготворить наше чревоугодие. Отменные цыплята, шашлыки, поросята, пироги… Просто не верилось, что болгары могут быть такими кулинарами! И это, представьте себе, в голодные времена!..

Вначале я пытался намекнуть нашему председателю, что не следует нам столоваться в монастыре: как-никак игумен привлекался к суду. Но мой начальник только посмеивался:

«Ты, прокурор, занимайся своим делом! Монастырь-то — не его собственность! Боишься, что скажут: игумен подкупил? Ерунда! Будем себе есть и пить, но это не