День за днем - Константин Константинов

вынула фотографии и стала с жадностью их рассматривать. Но вскоре руки ее задрожали, мурашки пробежали по телу, она едва сдержалась, чтобы не закричать от душевной боли. Что это? Какой злой бог так чудовищно надсмеялся над талантом? В этих сухих линиях, в этих безжизненных образах, которые он позволял себе показывать, не осталось ни крохи от былого богатства, с которым он некогда появился в Академии, точно князь среди нищих! Беспомощные, безнадежно мертвые усилия, очевидные каждому, кроме него самого. Несчастный, несчастный!

Глаза ее наполнились слезами. Она молча протянула фотографии мужу. Художник понял ее, отвернулся, выпустил клуб дыма, сухо засмеялся.

— Да, доктор, искусство — тиран, оно требует, чтобы человек всецело отдавался ему… А мне надо зарабатывать деньги — и я это делаю неплохо. Знаете, — он поднял голову, и в глазах его снова засветилась улыбка, — у меня сын, пяти лет. Сейчас он в Тироле, в пансионе. Ради сына надо зарабатывать…

— А, значит, вы тоже свили гнездо? — тихо спросила женщина.

— Гнездо? Вот гнезда-то, — засмеялся он, — у меня и нет. Сын есть, да. Мать, когда ему исполнилось три года, сбежала с одним аргентинцем. И мы теперь вдвоем — мой мальчик и я. Но scusati, signori!..[17] Извините, я заболтался. Нам пора, если не возражаете. Иначе не останется времени для прогулки.

Прозрачный голубой туман обволакивал город и море. Луны не было видно, ее скрывал силуэт церкви Санта-Мария делла Салуте.

— Джулио! — позвал художник. От набережной отделилась гондола и стала приближаться. — Мы с ним друзья, — объяснил художник, сказал что-то по-итальянски гондольеру и пригласил своих спутников: — Прошу вас!

Гондола отчалила и мягко заскользила по каналу. От воды веяло прохладой, и женщина поежилась.

— Нужно было взять что-нибудь из одежды, — сказал доктор.

Художник тотчас вскочил и набросил свой пиджак, который он так и держал под мышкой, на плечи женщины.

— Разрешите… Я все равно не надеваю его.

Она не стала возражать и закрыла глаза. От пиджака слабо пахло табаком, этот запах смешивался с терпкими ароматами, растворенными в воздухе, и наполнял все ее существо усталостью.

Гондола плыла по Большому каналу, потом свернула в узкие поперечные каналы, темные, затаившиеся, в которых стояла тяжелая, нечистая вода; на порталах домов красовались старинные гербы, кипарисы в крохотных двориках четко вырисовывались над почерневшими оградами. Спутники молчали. Время от времени художник вполголоса говорил что-то гондольеру, затем указывал на какую-нибудь безжизненную постройку: «Здесь жил Тьеполо… В этой церкви есть фрески Веронезе…».

Потом гондола снова выплыла на Большой канал и причалила к набережной у моста Риальто возле залитого светом кафе. Официант принес в лодку мороженое, и она снова поплыла во мраке уснувших каналов. Казалось, мир исчез, и все вокруг не имело ничего общего с реальной жизнью. Пассажиры в гондоле были бесплотными тенями, вот-вот готовыми раствориться в зеленоватом сумраке.

На одном из перекрестков гондола неожиданно причалила к ступеням освещенного подъезда. Незаметно приплыли к гостинице. Художник первым пригнул на берег, помог сойти супругам и попрощался с ними смущенно улыбаясь.

— Finita… Я очень благодарен вам за этот вечер! У вас еще целый час до отхода поезда… Спасибо! Счастливого пути, господин доктор! Счастливого пути, сударыня!..

Она снова ощутила знакомое сильное пожатие его жилистой, нервной руки. Художник наклонился, прикоснулся губами к ее пальцам и произнес еще раз:

— Спасибо!

Поезд выбрался из-под стеклянной крыши вокзала и побежал по насыпи. Свет города вдруг отдалился. Справа и слева мелькали цветные огоньки, силуэты барж, грузовых катеров. Супруги были одни в купе. В глубине вагона шумная компания итальянцев угощалась кьянти. Молодой человек в форме военного летчика с портфелем в руке прошел в соседнее купе.

Доктор расстегнул воротничок рубахи и удовлетворенно вздохнул:

— Ну, слава богу! Сегодня можно поспать…

Женщина устроилась в противоположном углу купе и смотрела в окно. Покачивание вагона, быстро бегущий за окном берег, громкие голоса итальянцев — все сливалось в острое ощущение глубокой боли, — так ноет больной зуб.

Через несколько минут поезд остановился в Местре. Дверь купе с шумом отворилась, пропустив девочку лет пятнадцати — шестнадцати, в школьной шапочке, из-под которой на уши свисали две каштановые косички. Провожавшая ее семья кричала с перрона свои наставления, советы, слышались шутки. В окно подали чемоданчик, и поезд снова полетел сквозь ночь. Девочка не успела оглядеться, как перед ней предстал военный летчик из соседнего купе. Улыбаясь, он предложил ей свою помощь. Девочка лукаво стрельнула глазами, кивнула и, бросив взгляд на нашивки на его кителе, загадочно улыбнулась и устроилась в углу. Молодой человек сел напротив, и они стали разговаривать вполголоса.

Женщина со своего места с любопытством наблюдала за этой обычной дорожной сценой. Девочка была стройненькая, с трогательно тонкими, почти детскими ногами, но развитым бюстом, а у летчика бросался в глаза неприятно большой рот с выпяченными, как бы разодранными плотоядными губами. Вскоре выяснилось, что она две недели гостила у родственников и теперь возвращается в Триест к родителям. Он ехал только до Портогруаро. Спустя некоторое время молодой человек подсел к барышне и зашептал ей что-то на ухо. Она в ответ засмеялась грудным вызывающим смехом и откинула спадавшие на лицо косички.

Море за окном пропало, поезд бежал по равнине, в сумраке угадывались сады с рядами тутовых деревьев. В дальнем купе продолжали кричать, будто бранились, итальянцы. Не обращая внимания на шум, доктор дремал. Женщина закрыла глаза и тщетно пыталась уснуть. Острое болезненное возбуждение не оставляло ее, и, против своего желания, она продолжала наблюдать за парочкой. Одной рукой парень уже обнимал девушку, а другой повернул к себе ее лицо и начал целовать ее — подолгу, обстоятельно, методично. Оба нисколько не стеснялись, как будто находились в купе одни. Время от времени летчик посматривал на ручные часы и принимался уговаривать гимназистку — наверное, настаивал, чтобы она сошла с поезда вместе с ним. Но она упрямо, со смехом повторяла: «Но!», «Но!», трясла головой и еще теснее прижималась к нему, словно чувственный зверек.

«Господи, до чего, в сущности, проста жизнь!» — думала женщина, глядя в окно. Отвращение, тайная зависть и раздражение из-за этой зависти, неутоленные желания комом подступили к горлу и душили ее. Неожиданно ее ладонь и пальцы «вспомнили» энергичное,