День за днем - Константин Константинов

Он похлопал ее по спине, взял портфель и сбежал по лестнице вниз.

Потекли месяцы — один, другой, пятый. Всякий следующий казался длиннее предыдущего. Иногда Тинка начинала сомневаться: не приснилось ли ей все это? Она никогда не думала, что в жизни ее может случиться перемена. И прежде и теперь все было одно и то же. Как это вдруг все изменится? Но она чувствовала, что Каракаш не обманывает. Иной раз она даже представляла себе маленький трикотажный магазин в чужом городе, где никто ее не знает. Вот она стоит за прилавком, а из задней комнаты слышен шум вязальной машины, знакомый, приятный шум, который она почти забыла. В такие минуты Тинка идет к себе, ложится на кровать, закрывает глаза, и ей хочется плакать и смеяться одновременно. Потом она исполняет свои обязанности, делает все как во сне, не раздражается, не торгуется даже с самыми плохими клиентами, покорно терпит все, и в ее больших кротких, как у телушки, глазах застывает мечтательная улыбка.

На следующий день дождь кончился. Городок обнажился — старый, посеревший, будто прогнивший. На ярмарочной площади все приготовления подходят к концу: раскладывают товары, устанавливают карусель, под натянутым шатром цирка что-то сколачивают, мычит у телег голодная распряженная скотина. Все пропитано холодной сыростью, все выглядит более бледно и печально, но шум и суета возрастают. Тинка уже два раза бегала туда, шлепая по лужам, смотрела на балаганы, на вагончик с дымящей трубой за цирком, ходила по улицам. Она просто не могла найти себе места. Вечером приедет Каракаш! Эти три дня у нее будет много работы, гостиница полна гостей… но это в последний раз. Через три дня — магазинчик с развешанными снаружи свитерами, кофточками, жакетками… Другой город, другая жизнь, которую она еще не в силах себе представить…

К вечеру приезжает Шейтан, торговец анилиновыми красками, промерзший, но, как всегда, веселый, молодой, подтянутый, в плаще и перчатках. Глотает одну за другой две рюмки коньяку, потирает руки и наклоняется к Тинке:

— Как поживаете, мадемуазель Тинка? Может, выпьете коньячку за компанию?

Чокаются. Молодая женщина спрашивает и у него:

— Где же это Каракаш? Все уже приехали, а его все нет…

— А, мосье Каракаш Красный вас интересует? Успокойтесь. Едет автобусом через Балканы. Вчера утром виделись. Разодет — купил себе тужурку с кошачьим воротником.

Тинка поднимается в свою комнатку, еще раз перебирает вещи, уложенные в матерчатый чемоданчик. Вечер незаметно переходит в ночь. Внизу стоит гул от криков и топота. Рядом, в одном из номеров, расположилась отдельная компания — торговцы лесом и рогатым скотом. С ними Ленче. Там заводят граммофон, время от времени оттуда доносятся взрывы смеха. Ленче уже два раза заглядывала, звала Тинку — они хотят, чтобы и Тинка пришла.

— Хорошо, приду… Поем и приду… — отвечает она с досадой. Что-то ей не по себе в этот вечер. Не хочется ни разговоров, ни шуток, вид пьяных мужиков ей противен.

Она спускается в кухню, стоя съедает кусочек мяса, раз-другой заглядывает в ресторан и медлит. Вдруг в ресторан входит весь забрызганный грязью полицейский, останавливается у стола, за которым ужинает пристав, и озабоченно о чем-то докладывает. Пристав сразу же встает, насупив брови, и спрашивает громко:

— Автобус, говоришь? А убитые есть?

— Так точно, господин начальник, трое. На повороте дороги, на шестнадцатом километре, оползень. Двоих убило на месте — одного ребенка и этого торгового агента, еврея Каракаша… Третий скончался, когда вытащили.

Полицейские быстро выходят. Шум в ресторане смолкает. Тинка прислоняется к стене — все вокруг начинает качаться, от звона в ушах ничего не слышно. Ни возгласов удивления, ни топота на верхнем этаже, ни голоса Ленче, которая снова пришла за ней. Наконец до нее доходят слова хозяина, который трясет ее за плечо и говорит:

— Ты что, оглохла?.. Тебя приглашают наверх… Люди сердятся… Чего ты ждешь?

Тинка смотрит на него пустыми глазами, не двигается, не отвечает. Хозяин подталкивает ее к дверям кухни, и она идет, шатаясь, через двор. Нащупывает перила лестницы и начинает медленно подниматься, останавливаясь на каждой ступеньке, тяжело передвигая как будто налитые свинцом ноги. Машинально поправляет резинки на чулках и идет к комнате в конце коридора, откуда слышны взрывы смеха и звон стаканов.

1937

Перевод Т. Черновой.

У БОЛЬШОЙ ДОРОГИ

За густой листвой двух старых вязов трактир почти не виден. От иссиня-черной их тени земля кажется мокрой. Густая, раскаленная тишина висит в воздухе.

На большой дороге, ведущей в город, ни души. До вечера далеко. Субботний полдень тянется бесконечно. Все ушли в поле, и село кажется безлюдным. Не раньше, чем через час, пройдет автобус от станции в город и сделает здесь остановку.

Из улочки выходит женщина в ситцевом платье и медленно направляется через площадь к трактиру, заслоняя ладонью глаза от солнца. Высокая, узкоплечая, с большим животом, она идет расхлябанной походкой, вперевалку, как больная гусыня. За ней лениво тащится девочка лет семи с двумя русыми косичками, торчащими в разные стороны, поднимая пыль босыми ногами.

Дойдя до середины площади, женщина принимается махать цветной открыткой и кричать:

— Владко-о!.. Владко-о!..

Она останавливается, улыбается и снова кричит. Звук ее голоса растворяется и гаснет. Это жена начальника почты и его дочь, которые ежедневно приходят встречать и провожать автобус.

У побеленной известью стены трактира стоят три непокрытых столика, длинная деревянная скамейка и несколько цветущих олеандров в кадках. Никого не видно.

— Владко-о!.. — в третий раз доносится с площади.

Наконец из темного дверного проема показывается физиономия мужчины, поворачивается налево, направо, мужчина с непокрытой головой медленно выходит из двери, опускается на скамейку. Обводит взглядом давно знакомую картину: площадь, освещенная солнцем, напоминает белое большое полотно, разостланное для просушки, прямо — желтое здание общины, бетонная коробка автобусной станции, дальше — деревенские дома. Он низенький, толстый, с небритым лицом, каштановые кудрявые волосы взлохмачены со сна. Трикотажная рубашка прилипла к мясистой, выпуклой, как у женщины, груди, из коротких рукавов высовываются белые, толстые руки. На босых ногах сандалеты, каблуки которых напоминают ослиные копыта.