День за днем - Константин Константинов

Женщина поднимается, смотрит на него с ненавистью и шипит:

— Нет, уеду! Вот увидишь!.. Уеду, будь спокоен.

Она направляется к двери, но вдруг быстро возвращается и, наклонившись к его уху, всхлипывая, шепчет:

— Сегодня ночью приходи. Мой уехал на охоту… С агрономом и старостой… Я жду… Слышишь?

У дверей она хватает дочку за руку, дает ей пощечину и тащит домой. Девочка плачет, с темной улицы доносятся ее протяжные всхлипывания.

Владко долго сидит неподвижно и смотрит на едва видимую в полумраке афишу. Мысли и чувства его далеко.

Его задумчивость нарушает шум автомобиля. Он вздрагивает. Тяжелый грузовик с одной фарой, фыркая, останавливается у дверей. Два человека в кожаных куртках входят, заказывают ужин и вино. Привычным жестом Владко зажигает в «ресторане» лампу, накрывает столик и уходит в кухню разжечь огонь.

1939

Перевод Т. Черновой.

ЧЕЛОВЕЧЕСКАЯ ДУША

Случилось это в те времена, когда существовал еще институт судебных заседателей. Как-то меня назначили в служебном порядке защитником по делу одного крестьянина из наших краев. Дело было трудное, запутанное — покушение на убийство с ограблением. Обвиняемый слыл отъявленным пройдохой, вором, забиякой — не приведи господь! Был он высок ростом, худ, несколько кривобок, косоглаз, с длинными руками-лопатами… Как-то ночью он забрался в келью игумена ближнего монастыря и до рассвета истязал его, требуя, чтобы тот сказал, где прячет деньги. Игумен от страха и боли чуть ума не лишился, но тайника с деньгами не выдал. Да и то сказать, сам он тоже был хорош! Щуплый такой старичок, вроде кузнечика, вечно насупленный сварливый, лютый — настоящая оса! А уж жадюга и скряга такой, каких свет не видывал! Как бы там ни было, но мой «клиент», по всей видимости, здорово его отделал. В ходе дознания и следствия монах пожаловался, что злоумышленник выщипывал ему бороду по волоску, колол шилом во всякие места и тому подобное… Только под утро, когда монастырский повар начал греметь кастрюлями на кухне, разбойник убрался, так ничего и не добившись.

Дело подсудимого, на мой взгляд, было плохо. В беседах со мной он все отрицал. «И убивать его, — говорил он, — я не собирался, и грабить тоже. Работал я на монастырском винограднике, так он мне за работу не заплатил. Обжулил. Вот я и пришел к нему требовать заработанное. Ну, повздорили… помял я его маленько — только и всего…»

А у игумена — заключение медицинской экспертизы, да и повар видел, как мужик тот выбежал из кельи; одним словом, полный набор доказательств. К тому же репутация у моего подзащитного — хуже некуда! Вот такие дела. Настает день судебного разбирательства. И тут происходит нечто непонятное. Монах, неизвестно по какой причине — не то испугался он, что злодей, отбыв наказание, отомстит ему, не то совесть у него заговорила, кто его знает, дело это темное, — вдруг смягчил свои показания. А ведь он был самым важным свидетелем — потерпевшим! Ну, я выступил в защиту обвиняемого, как мог, и судебные заседатели, в силу иногда весьма странной логики, свойственной этим «народным судьям», признали его виновным лишь в причинении легких телесных повреждений!.. Приговорили его — не помню уже, на сколько месяцев — к тюремному заключению, зачли предварительную отсидку и отпустили на свободу.

Прошло довольно много времени, я и думать забыл об этом случае. Но вот однажды заглядывает в окно моей конторы какой-то человек. Вгляделся я в него попристальней — и узнал своего «клиента» по тому делу. Минуту спустя входит он в комнату, подтянутый, улыбающийся, держа в руках большого, откормленного белого гуся. Подходит ко мне, непринужденно так здоровается, опускает гуся на пол, садится и раскрывает коробку сигарет.

— Уж вы меня простите, — говорит, — господин Н., что я тогда ничем вас не отблагодарил…

Я, конечно, отмахиваюсь.

— Знаю, знаю, что по бедности моей вы меня защищали, и уж так я вам благодарен, хотелось, конечно, по-людски, да только… Тогда, сами знаете, какое было мое положение… А сейчас вот принес вам гуся, чтоб было подо что винца выпить за свое и за мое здоровье!..

— Что ж, — говорю, — спасибо тебе, Станьо! Рад, что не забыл меня!..

Велел я мальчику на побегушках принести кофе из трактира, потолковали мы о том, о сем. Потом я ему говорю:

— А теперь скажи ты мне, как на духу, тем более, это дело то давнее и точка на нем поставлена, — скажи мне, как все было на самом деле?

Станьо сдвинул набекрень меховую шапку, нахлобучил ее на самый свой косой глаз, поглядел в окно, помолчал, а потом и говорит этак лукаво:

— Эх, господин Н., какая разница — как оно было на самом деле?.. Правды-то, почитай, и сам господь-бог не знает!..

Он снова помолчал, покачал, улыбаясь, головой, наклонился ко мне и полушепотом добавил:

— И ведь такой упрямый монах попался — страсть!.. А золотых у него куры не клюют, это я вам точно говорю! Как только я его не уламывал в ту ночь, а он выпучил глаза, стиснул зубы — и молчок! У меня прямо в глазах от злости потемнело, и не расшумись на кухне повар, я бы свернул ему цыплячью шею!.. — Он махнул рукой и добавил: — Ну да, видать, на роду ему было писано пожить еще маленько!..

Мы допили кофе, Станьо поднялся, подал мне свою широкую мозолистую руку-лапу и направился к двери. Я встал проводить его и, вдруг вспомнив про оставленного им гуся, сказал:

— Послушай, Станьо, раз уж ты не счел за труд зайти, отнеси-ка, будь добр, этого гуся ко мне домой да уж заодно и зарежь его…

Станьо остановился у порога, и лицо его вдруг изменилось, приобрело какое-то жалкое, умоляющее выражение… Прямо не тот человек! Он прижал руку к груди, сделал глотательное движение, посмотрел на птицу и, подняв на меня глаза, тихо промолвил:

— Не могу я этого, господин Н.! Не могу, и не просите!.. Я этого гуся из малого гусенка вырастил — не поднимается у меня рука зарезать его… Ей-богу, не могу!..

Он взмахнул руками, как ужаленный, повернулся и