День за днем - Константин Константинов

многозначительное пожатие руки художника, она прикрыла глаза, и ей показалось, что она опять чувствует на своих губах прикосновение его влажных горячих губ — еще, еще и еще раз! И это было все — давнее, бледное, почти стершееся воспоминание о той глубокой, обжигающей, единственной в ее жизни страсти, которую оба они в течение двух лет скрывали друг от друга! О, эти быстрые молчаливые поцелуи накануне его отъезда, что так походил на бегство! Зачем все это было?.. Зачем?.. И все эти глупые воспоминания, и эта случайная встреча, и вечер в Венеции, и это страдание, с которым она теперь едет домой и которое — она знала — незаметно будет угасать с каждым днем, пока не исчезнет совсем, и тогда в душе станет совсем пусто…

Локомотив свистнул, приближаясь к Портогруаро. Когда поезд остановился, летчик с портфелем в руке потянул девочку к раскрытой двери купе. Она вырвалась, раскрасневшаяся, с растрепанными волосами, с застывшей на лице улыбкой, закрыла дверь, подошла к окну и помахала рукой. Когда же колеса застучали опять, она открыла сумочку и осмотрела себя в зеркальце, поправила волосы, припудрила лицо. Затем принялась за бутерброд и апельсин. В Триесте на перроне она бросилась на шею пожилой, прилично одетой женщине, наверное матери, и они удалились, взявшись под руки, весело и громко разговаривая. Сошли и шумные итальянцы. В вагоне сразу стало тихо, сонно, печально, как бывает поздней ночью на вокзалах, когда толпа прибывших пассажиров уже схлынула, а отъезжающих почти нет.

Вскоре паровоз с пыхтеньем потащил состав в гору, к границе. Женщина смотрела, как таяли вдалеке рассеянные огни пристаней, как море постепенно сливалось с мутно-молочным небом. Там, в этой неясной дали, растворялось, не оставляя воспоминаний, все, чем она жила, что увидела и перечувствовала за эти тридцать — сорок дней: города, местечки, музеи… все исчезало, теряя всякую ценность, и самое странное было то, что сердце ее не дрогнуло от сожалений. Она старалась вспомнить хоть какие-нибудь подробности — все было напрасно, не было желаний, душа ее как бы одеревенела. И только нынешний полдень, эти несколько вечерних часов, проведенных в Венеции, заполняли сознание; они, без остатка вытеснив все остальное, оказались единственной и неподозреваемой целью всей поездки, о которой она так много мечтала. Мысль об этом, однако, не доставляла ни радости, ни даже острой боли: это был предел опустошенности.

Муж, удобно устроившись в опустевшем купе, мирно спал. Из полуоткрытых губ слышалось тихое дыхание здорового, уставшего человека. Она посмотрела на его спокойное, грубое лицо с проступившей щетиной, заметила торчащую из верхнего кармана пиджака дорогую автоматическую ручку — и внезапное ощущение чего-то чужого, почти враждебного, смешавшись со смутным чувством отвращения, пронзило ее сердце. Она вдруг почувствовала себя совершенно одинокой, лишенной всего, что было ей дорого, точно очутилась в незнакомой стране. Это было страшно: сумеречная, убывающая ночь за окном, заснувший поезд, который уносил ее куда-то… Куда?.. Она провела пальцами по лбу, как бы отыскивая последнюю опору. Достала из сумочки фотографию смеющейся трехлетней девочки, принялась внимательно рассматривать ее. И опять «Какое же я чудовище!» — подумала она ничто не дрогнуло в ее душе, в этой темной, беспроглядной глубине, которую она и сама не могла постичь. Одно-единственное ощущение угнетало ее теперь: все — каждый день, и завтра, и все дни — вся жизнь безвкусна и пошла, а сама она, увядшая и обессиленная, словно воздушный шар, у которого внезапно проткнули оболочку…

За окном начало светать. Серые предрассветные сумерки повисли над темной возвышенностью, на которую все еще вползал поезд. Постепенно открывалась каменистая серо-белая местность: ни жилья, ни зелени. Камни и скалы тянулись до самого горизонта. Небо было низкое, холодное, без солнца, и над этим бездушным пейзажем медленно всходил мертворожденный день.

1937

Перевод В. Андреева.

ДЕНЬ ЗА ДНЕМ

Из окна гостиницы «Централь», облокотившись на подоконник, смотрит на улицу молодая женщина. Городок окутан мокрыми октябрьскими сумерками. До вчерашнего дня стояли солнечные дни — последние погожие дни осени, тихие, теплые, прозрачные, а ночью незаметно начало моросить. Холмы, скверик на перекрестке, крыши домов — все утонуло в водяной пыли, и на земле заблестела тонкая черная пленка грязи.

По улицам тянутся тяжелые телеги, длинные запряженные волами повозки, быстрые, высокие, выкрашенные в желтый цвет кабриолеты, за лошадьми, нагруженными огромными корзинами, бредут люди в бараньих шапках. Послезавтра открывается ярмарка, большая осенняя ярмарка, и из окрестных сел стекается народ к площади на окраине города. Там уже разбивают палатки, устанавливают лотки, разгружают повозки.

Высунувшись из окна второго этажа, молодая женщина с любопытством смотрит на непрерывную шумную вереницу. Холодает. Женщина на минуту скрывается, накидывает на плечи розовую вязаную шаль и снова облокачивается на подоконник. Время от времени по ее лицу скользит едва заметная улыбка: какой-нибудь мужчина, проходя мимо, украдкой кивает ей. Это Тинка, горничная из гостиницы «Централь», ее знает почти весь город. Подстриженная русая головка, большие темные лениво-добродушные глаза, белая, чистая кожа холеной женщины, розовая шаль вырисовываются на темном фоне окна, как на цветных картинках, которые наклеивают на свой инструмент шарманщики.

Старый, забрызганный грязью автомобиль, груженный чемоданами, мешками и узлами, с ревом останавливается напротив, у автобусной станции. Из него один за другим выходят люди с измятыми лицами, снимают багаж, растерянно глядя на такую толчею, медлят. Наблюдая за ними сверху, Тинка вдруг вспоминает, как она сама два года тому назад приехала сюда. Стоял такой же дождливый день, она шла в сопровождении полицейского. Было страшно и стыдно. Потом в участке ее увидел торговый агент из Софии, забрал оттуда и отвел в гостиницу, где уже обо всем договорился. Тинке сказали, что берут ее горничной — только ради него. Условия — комната и бесплатная еда, на остальное пусть зарабатывает сама. Ее осматривали с ног до головы теми липкими, мутными взглядами, которые ей уже были так знакомы.

Позже она не раз пыталась подробнее вспомнить первый час своего приезда, но это не удавалось. На память приходили какие-то отрывки, смешивались, наплывали один на другой, как во сне. Как-то вдруг, еще в тот же вечер, когда у нее побывали сначала хозяин гостиницы, а затем агент, тревога и страх пропали. «Конечно, все как-нибудь устроится», — решила она, и в самом деле, жизнь потекла ровно, без тревог, даже приятно. Комната была отдельная, возле лестницы,