День за днем - Константин Константинов

в блузках и обуви на низких каблуках, молодые люди с реденьким пушком на губе вместо усов в пиджаках с широкими плечами, — все это была международная публика средней руки, которую можно видеть на любом известном европейском курорте в летнее время. У трубы, устроившись прямо на полу, двое итальянцев-рабочих развернули промасленную газету и готовились закусывать. Ветерок доносил ароматы моря и персиков, смешивая их с запахом дешевой колбасы.

Поднявшиеся последними мужчина и женщина огляделись. Все скамейки под тентом и вдоль бортов были заняты. Пробираясь сквозь толпу, оба вышли на нос парохода. На фоне предвечернего неба, точно огромный розовый медальон в оправе из сине-зеленой эмали, плыла Венеция. Солнце, опустившееся к горизонту, осветило стройную девическую фигуру молодой женщины, одетой в изысканно простое светлое платье и зажгло золотистым блеском ее тяжелые темно-русые волосы. Мужчина — крупный, с грубоватым, но приятным лицом, в дорожном костюме и без шляпы — смотрел куда-то вправо. Потом он обернулся к женщине, протянул руку, указывая вперед. Пароход проплывал мимо парка на берегу, в зелени которого мелькнул мраморный бюст памятника Вагнеру. Молодая женщина сняла темные очки, и ее лицо вдруг озарилось светом больших серо-зеленых глаз. Всматриваясь в убегающий берег, она сделала шаг и, почувствовав, что наступила кому-то на ногу, машинально проронила:

— О, пардон!

Мягкий, глуховатый мужской голос сразу ответил:

— Prego, signora![13]

Через мгновение тот же голос произнес с изумлением:

— Как — это вы?.. Весела? Весела Мерджанова, если не ошибаюсь?..

Со скамьи у борта стремительно поднялся мужчина с короткой трубкой в зубах и застыл в легком поклоне. Женщина наморщила лоб, с минуту пристально всматриваясь в его лицо, вздрогнула и залилась румянцем. Затем она вся просияла — казалось, ее лицо, волосы, платье излучали улыбку, но тут же овладела собой и тихо воскликнула:

— Ах!.. Значит… вы… вы здесь?

Она повернулась к своему спутнику, с недоумением наблюдавшему за этой сценой, и добавила:

— Киро, познакомьтесь… Господин Рашев, художник, мой однокурсник по академии… Мой муж, доктор Аврамов.

Мужчина с трубкой еще раз поклонился и приветливо протянул руку.

— Вот как!.. Enchanté…[14] Мне очень приятно, — кажется, так? Знаете, немного забыл родной язык…

Супруги пристально смотрели на него. Смуглое лицо, зачесанные назад черные волосы, тонкая, стройная фигура, красивая рубашка, пиджак, зажатый под мышкой. Художник улыбался, и глубокие складки в уголках его губ подрагивали иронично и нервно. Под густыми бровями, тоже очень подвижными, блестели живые черные глаза.

Доктор, сохраняя корректно-любезный вид, сдержанно молчал. Такие внезапные вторжения были ему не по душе. Хотя он и не был ревнителем порядка, но не любил, когда неожиданности расстраивают планы. А эти старые знакомства жены с людьми из чужого ему, так называемого артистического мира были ему неприятны, смущали. Ее нет, она со всеми объяснялась легко, но он не находил с ними общего языка. Однако новый знакомый обезоруживал своей непосредственностью, был подчеркнуто внимателен, и вскоре разговор потек непринужденно и просто.

— Да, наконец-то и я выбралась… — отвечала в это время женщина, но вдруг почему-то умолкла, взглянула на мужа и добавила: — В первые годы мой муж не мог оставить своих пациентов. А нынче мы решили поехать. Да… Были в Берлине, в Париже. Провели неделю в Риме, побывали во Флоренции. Здесь мы уже три дня, сегодня уезжаем в Софию. Мы страшно соскучились — дома осталась дочь…

Пароходик приближался к дебаркадеру. Лагуна дохнула запахом тины. С площади доносился монотонный, неясный говор. Пассажиры сошли на набережную и не спеша двинулись сквозь разноязычную толпу.

Смуглый мужчина говорил без умолку, был нервно оживлен, улыбался, слегка наклонялся вперед, чтобы видеть лица обоих супругов. Походка у него была небрежно-ленивая, так ходят моряки на суше. Некоторые прохожие — важные, солидные иностранцы — любезно раскланивались с ним, иные — скромно одетые местные жители — приветствовали взмахом руки:

— Ciao, Paolo!

Он почти никому не отвечал, весь охваченный радостным возбуждением.

— Послушайте… Останьтесь еще на один день. — Глаза его лукаво светились, но в уголках губ затаилась мольба. — Ну, господин доктор, решайтесь! Всего на один, день! Я столько вам покажу, ведь я знаю Венецию лучше Софии… И для меня это будет… как это?.. Да, праздник, праздник! Знаете, я столько лет уже не встречал соотечественников!

Доктор взглянул на жену.

— В конце концов, если Веса хочет…

Она опустила ресницы, помолчала, потом произнесла устало:

— Да… Что? Ах, нет, нет!.. Поедем… Нас ждет дочь. Нельзя! Поедем сегодня вечером, как решили… Чемоданы собраны, в гостинице знают о нашем отъезде…

Она перевела взгляд на море, потом повернулась к художнику и долго молча смотрела на него.

Он встретил ее взгляд тоже молча, и выражение его лица внезапно изменилось, утратив прежнюю оживленность.

— Тогда позвольте мне сегодня вечером побыть с вами… до отъезда на вокзал… У нас есть еще несколько часов, вместе поужинаем. Потом устроим маленькую прогулку на гондоле… а затем — на пароходе к вокзалу… Вы не возражаете, нет?.. В конце концов, я ведь indigène… как это сказать? Да, здешний… Вы — мои гости. Есть и еще одна причина. — Он лукаво, совсем по-детски засмеялся. — Потом скажу…

Они подошли к Кампаниле[15], он остановился и сказал:

— Я сейчас забегу на десять минут… тут недалеко. Назначил на сегодня встречу, надо предупредить. А вы, может, зайдете пока в гостиницу? Встретимся здесь, под часами.

И, размахивая шляпой в такт своей валкой походке, он смешался с толпой. Супруги не спеша бесцельно бродили по узким улочкам, где продавались дешевые сувениры, на углу задержались у статуи мадонны с лампадой, потом повернули к площади. В одной из витрин доктор увидел свежий номер медицинского журнала и вошел в магазин. Молодая женщина сделала несколько шагов и рассеянно взглянула в окно кафе напротив. Силуэт человека за стеклом показался ей знакомым. Она всмотрелась: да, она не ошиблась. Это был он, художник. Стоя спиной к окну, он разговаривал с какой-то женщиной, у нее была стройная фигура, волосы цвета платины, невыразительное, точно у куклы, лицо, искаженное сейчас злой и капризной гримасой. Художник долго объяснял ей что-то, и в его позе, в ссутулившейся спине, в беспомощно разведенных руках чувствовались смущение, приниженность, мольба. Эта