День за днем - Константин Константинов

в раковину воды да на улице прогромыхала телега. А здесь, за стеной, девушка задыхалась от неудержимых рыданий, как будто не желая и не имея сил остановить слезы, в которых изливалось горе — огромное, непереносимое. Не знаю, сколько времени продолжалось так. Постепенно всхлипывания сделались короткими и частыми, как спазмы, а затем перешли в тихое стенание; наконец послышался вздох — и все затихло. Через несколько минут кровать скрипнула снова, послышались шаги, уже не такие быстрые, раздался стук коробок: наверное кризис миновал. Стараясь не шуметь, я быстро вышел из комнаты и спустился вниз.

День был базарный. По грязной улице тянулись мокрые крытые телеги, возы с дровами, крестьяне гнали телят на бойню, крестьянки поспешали к площади — кто с торбой перца, кто с цыпленком под мышкой. Вся эта сельская беднота резко бросалась в глаза здесь, в городе.

Отправляясь на обед, я еще издалека заметил, что перед рестораном царит необычное оживление. Люди, толпившиеся у входа, тихо переговаривались, покачивая головами, указывали на окна гостиницы. В зале ресторана за большим столом сидели, прижавшись друг к другу, точно перепуганные зверьки, три балерины с платочками в руках. Они тихо плакали. Что-то случилось. Хозяин ресторана за стойкой, оживленный более обычного, рассказывал что-то двум любопытным. Я приблизился. Случилась беда: нынче утром отравилась маленькая артистка. По словам хозяина, она долго не выходила из комнаты. Когда пошли ее звать, наткнулись на остывший труп. На кровати обнаружили пузырек из-под какого-то лекарства. В больнице врачи констатировали смерть. Почему? Как?.. Никто ничего не знал. Женщина не оставила ни строчки. «Вечером допоздна все сидели здесь. Она была очень веселая», — рассказывал хозяин. Недоуменно пожав плечами, усмехнулся: «Что с них возьмешь — артисты…»

Коллеги умершей, ошеломленные случившимся, как будто сразу постарели; они входили, выходили, бесцельно слонялись по гостинице, то поднимались в номера, то снова появлялись в ресторане и, усевшись где придется, смотрели перед собой невидящими глазами. Директор, небритый и оттого еще более мрачный, курил одну сигарету за другой, и губы его дрожали, как у ребенка.

К вечеру женщины, заплаканные, опухшие, с букетами георгинов отправились в больницу. Каждая повязала себе на шею траурную черную ленточку. Впереди шли обе актрисы, за ними, взявшись за руки, балерины. В их облике не осталось ничего от фотографий на афишах, — теперь это была просто кучка бледных, запачканных женщин, которые несли цветы и восковые свечи для покойницы. Одна из балерин была в белых туфлях — наверное, единственной паре обуви.

За ужином большой стол пустовал. Собравшись в другом конце зала, мужчины молча пили ракию, курили. Женщины не появлялись.

Я сидел в ресторане допоздна, пока не начали гасить свет. Бог знает, удастся ли заснуть в эту ночь.

Рано утром я поехал на станцию. Холодный ветер гнал по небу тучи. На востоке сквозь их пелену тщетно пытался пробиться свет. Люди спешили на работу. Вдалеке громко заливался школьный звонок. Перед магазином галантерейных товаров и похоронных принадлежностей, подняв воротник потертого пальтишка, стоял молодой человек из театральной труппы, отвечающий за реквизит, его жесткие волосы колюче торчали в разные стороны. В руке он держал булочку — завтракал. На прислоненном к стене деревянном кресте продавец тонкой кисточкой выводил золотые буквы. За поворотом улица перешла в шоссе, дома расступились, и вдали показалось красное здание станции. Вскоре прибыл поезд и после трехминутной стоянки тронулся. За первым же поворотом городок медленно растаял в тумане.

1935

Перевод В. Андреева.

ПОД СЛИВАМИ

Мы прогуливаемся с Р. по шоссе за селом. Стоит теплый апрельский вечер. Село — большое, чистое, раскинувшееся у подножия Балканских гор, утопает в зелени только что отцветших садов. Лишь кое-где, точно девушка, розовеет запоздалая яблонька. Шоссе поворачивает к небольшому ущелью. Быстрая горная речушка течет вдоль дороги к мельнице, покривившейся и поседевшей как старуха. Сверху спускается густой буковый лес, неожиданно обрывающийся прямой линией, ниже которой блестят росистые луга. Напрашивается сравнение с женской подстриженной головой на полных покатых плечах. Солнце клонится к горизонту. Тишина. В прозрачном воздухе время от времени беззвучно промчится ласточка, басом прожужжит отяжелевшая пчела. И снова все тихо.

С Р. мы встретились случайно. Я ехал из Софии, по дороге в автобус сел пожилой господин с зонтом, портфелем и переброшенным через руку плащом. Он сел рядом со мной, мы разговорились. Оказалось, что мы были студентами в одно и то же время, слышали друг о друге, но не были знакомы. Он также ехал сюда по делам. Остановившись в единственной гостинице, мы пообедали, вспомнили молодые годы. Р. был стройный мужчина, чуть начинающий седеть, энергичный, с грубоватыми чертами лица и налетом провинциализма в одежде и манерах. Бывший судья, теперь адвокат, он называл меня довольно сдержанно «коллегой», порой, однако, по его лицу скользила слабая полуулыбка, неожиданно преображавшая лицо и придававшая ему выражение доброты и мягкой горечи.

У поворота шоссе мы сошли на проселочную дорогу, которая вела к лугам.

— Чудесно, не правда ли, коллега? — сказал Р. и, остановившись на минуту, обвел глазами зеленое поле, кое-где обсаженное молодыми тополями. — Впрочем, в это время года всюду прекрасно — добавил он.

— Действительно, чудесный край, плодородный, богатый… Вы, вероятно, часто бываете здесь? Да и дела, очевидно, идут неплохо?

— Дела, говорите? — Он посмотрел на меня, улыбнулся, покачал головой. — Я почти не практикую. Табличка, правда, осталась, висит просто так, напоминает, что я член коллегии… У меня около сотни ульев да несколько коров, о них и забочусь. Слава богу, жаловаться грех. Пчелы перезимовали хорошо, весна обещает быть благодатной, только бы засухи не было. Вот посмотрите, какого меда пришлю вам в Софию летом — из сорока лекарственных трав!.. Сюда наведываюсь частенько: состою пайщиком в кооперативной маслобойне.

Справа на едва заметной тропинке показалась старушка, она спешила к кукурузному полю. Дойдя до дороги, пожилая женщина остановилась и сказала: «Добрый день», мы ответили на приветствие. Она продолжала стоять. Я не обратил на это внимание, но мой спутник встрепенулся и, повернув голову, сказал:

— Проходи, бабка. Чего ждешь?

За спиной у старухи висел тяжелый мешок, в руке она держала глиняный кувшин с молоком, покрытый белым платочком.

Она ответила, не поднимая глаз, в голосе слышалась кроткая улыбка: