День за днем - Константин Константинов

Начали слушать дела. В селе не оказалось большого помещения, а так как погода стояла теплая, то решили заседать на дворе. Таким образом, гласность процесса могла быть соблюдена. Возле общины рос большой сливовый сад. Под деревьями, усыпанными зрелыми, бархатисто-синими крупными плодами, поставили столы. Напротив нас уселись защитники, за их спинами стайкой держались обвиняемые, окруженные стражей. Все женщины до начала процесса находились в доме предварительного заключения, так как не могли внести денежный залог. Только игумен оставался на свободе. Позади и по бокам обвиняемых собралась публика: наши дамы, деревенские старики и дети. В перерывах между заседаниями мы срывали сливы с нависших ветвей, а к вечеру, когда заканчивалось слушание дел, уходили на виноградники, где созрело несколько сортов десертного винограда. Я уже вам говорил, что это была великолепная поездка! Наши дамы, которым надоело «присутствовать на процессе», впали в изумление перед плодородием окружающих садов, и решили варить повидло. После первого дня они уже не появлялись. Раздобыли в селе тазы и прочую утварь. Да и как не раздобыть, скажите на милость! Село от страха притихло, онемело. Первые два дела, легкие, прослушали в первый день. Большинство обвиняемых оправдали. Начался третий процесс, самый значительный.

Подсудимые, пожилые женщины, признались во всем: «Да, так… верно… мы собрались, схватили, что оказалось под рукой, и побежали на сыроварню… да… признаем…» Свидетели тоже в основном подтверждали факты. Но, вдаваясь в подробности, подсудимые в свое оправдание говорили о том, что уже два месяца реквизируют молоко, оставляют по пол-литра на душу. «Забрали пшеницу, забрали кукурузу, угнали последнюю скотину. Только и надежды было, что молоко, и его забрали…» Видели бы вы этих болгарских матерей! Высокие, худые, повязанные черными платками, со скрещенными на груди руками, с обожженными лицами. Они рассказывали о долгих голодных месяцах, когда приходилось довольствоваться одной крапивой да пол-литром молока в день. Шел четвертый год войны!..

Р. нахмурился и нервно замотал головой.

— Конечно, в то время ни я, ни другие многого не замечали. Все это пришло позже, слишком поздно, к сожалению! Думается мне, что подобные вещи не могли бы произойти сейчас… Но бог его знает!.. А тогда, тогда вопрос нам казался ясным: совершено преступление, все доказано, установлено. В назидание должны следовать санкции. Я поддерживал обвинение, намекнул об известном снисхождении. Защита просила о смягчении наказания. Но вот дали слово подсудимым. И тут произошло то, о чем, в сущности, я и начал вам рассказывать. Женщины одна за другой просили о прощении. Игумен повторил, что считает себя невиновным и ждет оправдания. Наконец пришел черед самой старой обвиняемой, бабушки Рады, совсем седой, но еще крепкой женщины. В течение всего процесса она казалась абсолютно спокойной, но тут, взволнованная и побледневшая, сделав шаг вперед, несколько раз глотнула воздух, облизала потрескавшиеся, сухие губы и глухим, деревянным голосом сказала:

«Господа судьи! Все, что я совершила, я совершила ради вот этих сирот… — И она погладила своей старческой, узловатой рукой головенки двух малолетних ребятишек — оборванных, бледных, с огромными испуганными глазами, — крепко вцепившихся в подол ее юбки. — Уезжая на фронт, сын поручил их мне. Мать умерла четыре года тому назад. У меня на руках они росли… Если посадите в тюрьму, то сажайте и их со мной. На кого я их оставлю…» — Женщина вся затряслась, как в лихорадке.

Ах, коллега, какой черт дернул меня за язык! Какая черная магия опутала нас тогда? Я вскочил со стула и прервал ее:

«Много ты, бабка, понимаешь!»

Она повернула ко мне свое лицо, затененное черным платком, поглядела мгновение-другое, как будто хотела получше рассмотреть, и сказала:

«А что я понимаю, сынок! Одни заботы!.. Света божьего не вижу!» Не успели мы сообразить, что происходит, как старуха пошатнулась, голова ее склонилась набок, и она тяжело рухнула на землю. Наступило замешательство. Заседание прервали. Женщину отнесли в сторону, с трудом привели в чувство. Через некоторое время прочли приговор. Осудили всех…

Он снял фуражку, потер ладонью лоб и умолк. Потом, крепко взяв меня за локоть, произнес:

— «Сынок!» Вы понимаете, коллега? «Сынок!» Этот глухой, хриплый голос я никогда не смогу забыть!.. И заметьте, — он почти кричал, — все мы были мирные люди, хорошие сыновья, мужья и отцы — тыл… Как это происходит, что человек превращается в настоящего волка?..

Некоторое время мы шли молча. Начало темнеть. Стрекотали кузнечики…

— А потом?

— Потом?.. На следующий день мы уселись в фаэтоны и поехали обратно. Снова было прекрасное утро, и все были в прекрасном настроении. Только мне было не по себе. Повозки, груженные корзинами с виноградом, цыплятами, горшками с повидлом, едва тащились. Вдруг один горшок покатился, упал на середину дороги и разбился вдребезги. Мы попрыгали на землю, вынули ложки, нашли где-то пустую коробку и, охая и вздыхая, стали собирать то, что можно было собрать. Эта история отняла у нас около получаса. В это время мимо нас медленно прошла колонна осужденных женщин, сопровождаемая полицейским конвоем. Теперь вы понимаете, почему я не переношу этого нашего обычая? Вы понимаете, почему я оставил свою профессию и занимаюсь пчеловодством и скотоводством?

Совсем стемнело. В селе зажглись огоньки. Мы возвращались медленно, молча. Лес тихо шумел. Стало прохладно. Откуда-то с дороги, из темноты, доносился говор и смех. Женщины возвращались домой с огородов после долгого рабочего дня.

1936

Перевод Т. Черновой.

ПЕПЕЛ

Они поднялись на палубу, запыхавшись от бега, с последним сигналом к отправлению.

Через мгновение сходни были убраны, и пароходик, ежечасно совершавший рейсы между Венецией и Лидо, отделился от берега. Винт весело забурлил, взбивая бледно-зеленую пену, остров с его аллеями, пестрыми балаганами, виллами и громадными отелями вдруг отодвинулся, поплыл вправо и начал уменьшаться в размерах. Залив открылся неожиданно, сверкая под лучами полуденного солнца и сливаясь на востоке с освобожденным от берегов морем.

Палуба была переполнена. Возвращавшиеся домой местные жители с корзинами и узлами, группа провинциальных школьников во главе с двумя католическими священниками, немцы-экскурсанты — мужчины в темных очках, с «кодаками» на ремешках через плечо и дамы