Михаэль - Герман Банг

глядя на нихъ, и господинъ Свитъ спросилъ — не помнитъ ли его княгиня. И съ нѣсколько рьяной поспѣшностью онъ сѣлъ возлѣ нея и заговорилъ о странѣ, въ которой они встрѣчались.

— Я люблю большую Россію, — сказалъ онъ.

Княгиня, сидѣвшая съ склоненной головой (когда она ее подымала, взглядъ ея устремлялся только на учителя), сказала голосомъ, который прозвучалъ совсѣмъ молодымъ:

— Въ Парижѣ я почти не встрѣчаюсь съ своими земляками.

Господинъ Свитъ, котораго, при появленіи новой женской фигуры, всегда охватывало какое-то опьянѣніе, заговорилъ о Кремлѣ, о красивомъ видѣ Москвы, который разстилается съ его колоколенъ, и дрожащія ноздри его, казалось, вдыхали ароматъ тѣла княгини Цамиковой.

Княгиня, до сихъ поръ еще не взглянувшая на Свита, подняла свою руку, съ которой соскользнулъ жемчужный браслетъ, и сказала, снова опустивъ ее на свое колѣно — на блестки платья, которыя заливали ея тѣло сверкающимъ серебрянымъ дождемъ:

— Каждый русскій долженъ вамъ быть признателенъ за ваши „Дневники изъ Россіи“.

Ни учитель, ни Михаэль не произнесли ни слова. Михаэль подошелъ такъ близко къ золоченому бассейну возлѣ лѣстницы, что брызги фонтановъ мелкими росинками ложились по его щекѣ.

Господинъ Свитъ проговорилъ уже нѣсколько болѣе холоднымъ тономъ:

— Я писалъ то, что видѣлъ.

Онъ было снова принялся разсказывать, но вдругъ остановился (быть-можетъ изъ чувства чисто мужского недовольства противъ женщины, не удостоившей его своимъ вниманіемъ) и только еще прибавилъ:

— Да, но я совсѣмъ забылъ, что я собираюсь въ оперу.

— А я, — сказала княгиня (хотя она пришла прямо изъ дома, и развѣ только разсчитывала въ этомъ найти оправданіе своему туалету) — какъ-разъ оттуда.

Господинъ Свитъ быстро поклонился.

— Прощай, Клодъ, — сказалъ онъ.

И спустившись въ вестибюль, онъ обратился къ Михаэлю, который вышелъ его проводить:

— Что ей тутъ нужно? Она мнѣ крайне несимпатична.

Михаэль, все еще смѣявшійся своимъ мальчишескимъ смѣхомъ, сказалъ:

— Я желалъ бы, чтобы она поскорѣе убралась; я страшно усталъ.

Мажордомъ, уже одиннадцать лѣтъ служившій въ домѣ, подавая шляпу господину Свиту, сказалъ (онъ былъ посвященъ во всѣ тѣ секреты, въ кругъ которыхъ обычно посвѣщается служебный персоналъ всѣхъ большихъ домовъ):

— Быть-можеть это подыметъ кредитъ madame, если учитель будетъ писать ея портретъ.

Михаэль вернулся назадъ, а Свитъ продолжалъ стоять съ мажордомомъ. Отворяя дверь, Михаэль разслышалъ вопросъ учителя: — Что же, собственно, вы желаете, сударыня?

Княгиня Цамикова отвѣтила и голосъ ея, казалось, чуть дрогнулъ: — Мнѣ кажется, учитель, вы сами это знаете, — и она подняла на него свои глубоко черные глаза.

— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ и заглянулъ ей прямо въ лицо; а Михаэль, въ это время, вернулся къ своему мѣсту, возлѣ лѣстницы.

— Да, — продолжалъ учитель, и голосъ его звучалъ такъ, словно онъ разговаривалъ съ американцами, пришедшими покупать его картины, — но вѣдь я не пишу портретовъ.

Княгиня Цамикова поблѣднѣла — но она, тѣмъ не менѣе, улыбнулась и эта улыбка позволяла замѣтить, что ея нижняя губа была нѣсколько полна.

— Но раньше вѣдь вы писали портреты, учитель?

— Да, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ не мѣняя выраженія лица, — госпожу Карно, которая была моимъ другомъ.

На нѣсколько мгновеній воцарилось молчаніе, пока учитель не прибавилъ:

— И госпожу Сару Бернаръ, которая — геній.

Учитель пристально посмотрѣлъ ей въ глаза, а Михаэль, который опять стоялъ, прислонившись къ бассейну, испытывалъ почти мальчишеское злорадство; княгиня поднялась съ мѣста и сказала съ почтительностью въ голосѣ:

— Тогда я прошу извиненія за свой визитъ.

Клодъ Зорэ подумалъ немного и сказалъ со свойственнымъ ему внезапнымъ переходомъ:

— Ну, разъ ужъ вы пришли, то я буду васъ писать.

Быстрый румянецъ скользнулъ по щекамъ княгини, прежде чѣмъ она успѣла отвѣтить поклономъ Клоду Зорэ.

— Благодарить, вѣроятно, не разрѣшается, — сказала она.

Учитель улыбнулся. — Это вы сдѣлаете, когда портретъ будетъ готовъ.

И взволнованный внезапно — можетъ-быть мыслью о портретѣ, который онъ уже видѣлъ передъ своими глазами, — онъ спросилъ о нѣкоторыхъ картинахъ Верещагина.

Слегка скрививъ губы, онъ сказалъ: — Вашъ землякъ, княгиня, былъ большимъ мастеромъ ужаса.

И указывая на одну изъ стѣнъ, прибавилъ:

— Вотъ этотъ казакъ — его работа.

— Михаэль, — продолжалъ онъ, — зажги рефлекторъ.

Михаэль быстро подошелъ, зажегъ рефлекторъ и освѣтилъ картину Верещагина.

— Меня никогда не интересовали его снѣга, — замѣтила княгиня Цамикова.

Учитель снова улыбнулся.

— Ему и господину Мункаччи слѣдовало бы иллюстрировать Cantu.

Княгиня Цамикова засмѣялась.

— Это Менсонье, — сказала она.

И въ то время какъ Михаэль повертывалъ на него рефлекторъ, свѣтъ послѣдняго внезапно упалъ на „Побѣдителя“, висѣвшаго посерединѣ стѣны и освѣтилъ фигуру аѳинянина съ пальмовой вѣтвью въ рукахъ.

— Да вѣдь это вы, — сказала княгиня и быстро повернулась къ Михаэлю.

Рука Михаэля опустилась. Казалось, вся кровь хлынула вдругъ къ его блѣдному лицу. Онъ, нагота котораго была знакома тысячамъ.

— Да, это аѳинянинъ, — сказалъ учитель.

И въ то время какъ Михаэль отъ смущенія забылъ повернуть лампу, лучи которой все еще заливали ослѣпительное тѣло вѣстника побѣды, госпожа Цамикова разсматривала аѳинянина: и вдругъ двѣ ямочки появились на ея щекахъ.

Она снова повернулась къ Михаэлю, быстро взглянула ему въ глаза и сказала:

— Эта картина напоминаетъ мнѣ одно русское стихотвореніе.

— Какое?

Госпожа Цамикова засмѣялась.

— Оно заставило бы васъ слишкомъ возомнить о себѣ, — сказала она, повернувшись къ учителю и заговорила съ нимъ о Мейсонье.

Михаэль, быть-можетъ по какому-то мальчишескому капризу, повернулъ рефлекторъ на ея спину. Вспыхнувшіе на секунду блески серебрянымъ потокомъ скатывались съ ея плечъ.

— А свѣтъ? — сказалъ учитель.

— Здѣсь, — отвѣтилъ Михаэль и быстро направилъ свѣтъ лампы на картину Мейсонье.

И, наклонивъ голову, госпожа Цамикова спросила — вопросомъ, который, быть-можетъ, она гдѣ-нибудь вычитала и который ей подсказалъ инстинктъ.

— Но учитель, какъ же это… какъ же это возможно (и она искала, или дѣлала видъ, что искала подходящее слово) включить „завершенность“ въ столь тѣсныя рамки?

Учитель быстро посмотрѣлъ на нее.

— Думаютъ, что это возможно, — сказалъ онъ.

Былъ ли онъ внутренно польщенъ или причислилъ ее къ понимающимъ, но онъ оживился, и началъ ей показывать картину за картиной: Коро, Манэ, Бенара — всѣ свои сокровища, въ то время какъ госпожа Цамикова, на лицѣ которой внезапно появилось такое выраженіе, точно ее приковала къ себѣ какая-то новая, смущавшая ее мысль, небрежнымъ взглядомъ скользила по картинамъ, не видя ихъ.

— Свѣту, — сказалъ учитель.

— Изволь, —