Михаэль - Герман Банг

— Я уже давно васъ наблюдаю, — сказалъ онъ, и глаза его блеснули • какъ у грызуна, когда онъ взглянулъ въ лицо господину де-Монтьё. — Вы, въ самомъ дѣлѣ, чудесное произведеніе шести столѣтій.

Господинъ де-Монтьё, котораго всегда какъ-то ошарашивала откровенность въ разговорахъ господина Свита, сказалъ, на мгновеніе прикусивъ свою припухшую монтьё’скую губу:

— Столѣтія, господинъ Свитъ, не всегда дѣлаютъ расы болѣе красивыми.

И сказавъ еще нѣсколько словъ, онъ удалился; а господинъ Свитъ, лицо котораго дрогнуло подъ бородой, сѣлъ въ это время и сказалъ:

— Я никакъ не могу забыть, сударыня, что вы такъ сильно боитесь смерти.

Фру Адельскіольдъ сказала, слегка покачивая своимъ вѣеромъ:

— Почему — именно я?

— А потому, — сказалъ господинъ Свитъ (и въ глазахъ его блеснула та вызывающая насмѣшка, которая, вотъ уже сорокъ лѣтъ, дѣлала его неотразимымъ для столькихъ женщинъ), — потому что страхъ смерти является симптомомъ только у тѣхъ, кто еще недостаточно взялъ… отъ жизни.

Ногти фру Адельскіольдъ протерлись сквозь ея перчатку. Но она отвѣтила, и голосъ ея прозвучалъ спокойно:

— Собственно говоря, намъ не слѣдовало бы терпѣть васъ въ своихъ салонахъ, господинъ Свитъ. У васъ слишкомъ наблюдательный глазъ.

Слуга доложилъ, что карета герцога ожидаетъ внизу и господинъ де-Монтьё простился, отвѣсивъ учителю поклонъ.

— Быть-можетъ, вы еще посидите, — посмотрите, какъ она себя поведетъ? — спросилъ Клодъ Зорэ,

— Кто?

— Да эта русская. Она навязалась къ намъ на сегоднешній вечеръ.

— Княгиню Цамикову мнѣ уже приходилось видѣть раньше, — сказалъ де-Монтьё и снова поклонился.

Свитъ, разговаривавшій съ Адельскіольдомъ, обернулся и, какъ-то особенно шевельнувъ губами, спросилъ:

— Сегодня сюда придетъ княгиня Цамикова?

— Да, — отвѣтилъ учитель, — по крайней мѣрѣ, таково было ея намѣреніе.

Господинъ де-Монтьё поклонился фру Адельскіольдъ, которая спросила почти невольно:

— Что вы имѣете противъ княгини Цамиковой?

Господинъ де-Монтьё точно замеръ въ своей склоненной позѣ.

— Что я имѣю противъ нея? — спросилъ онъ, и онъ прибавилъ нѣсколько тише, въ то время какъ глаза его были прикованы къ ковру: — Послѣдній въ родѣ обязанъ строжѣ всѣхъ держаться своего девиза.

Господинъ де-Монтьё ушелъ — послѣ чего Адельскіольдъ подошелъ къ свой женѣ.

— Ты знаешь, намъ еще необходимо попасть къ Давису. Уже пора.

— Да, — отвѣтила фру Алиса, которая нѣсколько мгновеній сидѣла о чемъ-то задумавшись.

— Да, другъ мой, — и она быстро встала, и взяла подъ руку своего мужа.

Учитель удержалъ въ своей рукѣ руку фру Адельскіольдъ, которую она ему протянула, и его прозрачные глаза остановились на ея лицѣ.

— Я знаю, — сказалъ онъ, — для васъ это безразлично. Но я еще никогда не видѣлъ васъ такой прекрасной, какъ сегодня вечеромъ.

— Неправда ли, — сказалъ Адельскіольдъ, лицо котораго просіяло.

— Да видѣли ли вы меня вообще? — смѣясь спросила фру Адельскіольдъ.

— Временами и я вижу, — сказалъ Клодъ Зорэ, и выпустилъ ея руку.

— Куда вы? — спросилъ Свитъ.

— У мистрисъ Дависъ сегодня обычный вечеръ, — отвѣтилъ Адельскіольдъ и, казалось, у него ширилась грудь, когда онъ произносилъ имя „королевы серебра“ — какъ всегда ослѣпленный несмѣтнымъ богатствомъ; а между тѣмъ самъ онъ происходилъ изъ бѣдной страны озеръ и камней.

Не успѣла закрыться дверь за Адельскіольдами, какъ господинъ Свитъ бросилъ, смѣясь:

— Желаю хорошо поторговать.

И внезапно охваченный: частью столь трудно постижимой ревностью критика къ имъ самимъ созданной славѣ, частью же скрытой ненавистью парижанина ко всему чужестранному, онъ сказалъ:

— Какіе мы, французы, дураки.

И онъ продолжалъ, скрестивъ ноги:

— Изъ тщеславія мы создаемъ имя этимъ варварамъ, а они смѣются надъ нами — и вытѣсняютъ насъ самихъ.

Учитель засмѣялся своимъ открытымъ смѣхомъ.

— Чарльсъ, — замѣтилъ онъ, — сохранимъ наше милое гостепріимство.

Но Свитъ, все еще раздраженный, сказалъ — метнувъ стрѣлу, о которой зналъ, что она попадетъ въ цѣль:

— Ульпіоно Чеца за своихъ „Мавровъ“ получилъ сто тысячъ франковъ.

Прошла быть-можетъ секунда, пока учитель отвѣтилъ со своего мѣста, за лампой:

— Очень радъ; Испанія такъ бѣдна.

— А Франція на пути къ этому, — сказалъ онъ внезапно измѣнившимся голосомъ.

Стало тихо въ высокихъ и прекрасныхъ покояхъ.

Учитель закрылъ глаза.

— Богъ дастъ, — сказалъ онъ, и этотъ тонъ его голоса зналъ только одинъ Михаэль, — мы съ вами до этого не доживемъ.

Опять стало тихо, и Михаэль, изъ-подъ лампы, гдѣ онъ сидѣлъ, бросилъ взглядъ на учителя. Его блѣдное лицо своимъ выраженіемъ напоминало лицо Іоанна Крестителя.

И вскорѣ послѣ этого, Свитъ, любившій двумя — тремя словами удерживать настроеніе, проговорилъ: — Какъ тутъ тихо.

Учитель снова закурилъ свою трубку; онъ сидѣлъ, откинувшись въ креслѣ, со своей волнистой сѣдѣющей бородой.

— Мы старѣемъ, Чарльсъ, — сказалъ онъ, — насъ радуетъ покой.

И Свитъ, приходившій въ отчаяніе при одной только мысли о быстро бѣгущихъ годахъ, отвѣтилъ, перемѣнивъ положеніе:

— Ты говоришь, словно тебѣ тысяча лѣтъ.

Учитель отвѣтилъ, не трогаясь съ мѣста:

— Временами мнѣ кажется, что ихъ нѣсколько сотъ.

Но господинъ Свитъ вдругъ замѣтилъ смѣясь: — Бѣдный Адельскіольдъ.

— Почему бѣдный? — спросилъ Михаэль, который стоялъ, прислонившись къ периламъ лѣстницы: казалось, онъ внезапно проснулся.

Господинъ Свитъ улыбнулся: — А потому что судьба повисла надъ его головой, — сказалъ онъ.

Потомъ онъ заговорилъ о какихъ-то рисункахъ, которые онъ недавно пріобрѣлъ, и которые онъ включилъ въ свою коллекцію. Будто онъ пріобрѣлъ ихъ дешево. Вымѣнялъ на пару Рафаэлли, которые ему показались „подозрительными“.

4.

Слуга отворилъ дверь и сдѣлалъ три шага по направленію къ учителю:

— Княгиня Цамикова.

— Просите, — отвѣтилъ учитель, не трогаясь съ мѣста.

Михаэль тоже остался на своемъ мѣстѣ, между тѣмъ какъ Свитъ уже очутился на полпути къ двери.

Княгиня Цамикова вошла въ комнату, въ смущеніи остановившись на порогѣ двери, подъ лампой, гдѣ красный отблескъ падалъ на ея поразительно свѣтлые волосы.

Наконецъ, учитель поднялся, и Михаэль тоже всталъ и остановился на нижней ступени лѣстницы.

— Благодарю васъ, учитель, — сказала Люція, руки которой — они были безъ перчатокъ — скользнули по серебристому боа, сползавшему съ ея нѣжной дѣвственной шеи, — за то, что вы позволили мнѣ прійти.

Учитель отвѣчалъ: — въ концѣ-концовъ, приходится уступать, княгиня.

И съ короткимъ жестомъ, онъ прибавилъ: — Не угодно ли вамъ присѣсть?

— Господинъ Чарльсъ Свитъ, — проговорилъ онъ, все еще стоя, — Эженъ Михаэль.

Княгиня поклонилась господину Свиту и Михаэлю — не