Михаэль - Герман Банг

Михаэль повидимому не понялъ его. Онъ сказалъ, продолжая сидѣть на перилахъ, похожій на сильно выросшаго мальчика, — болтая ногами:

— Какъ хороша фру Адельскіольдъ!

— Да, — проронилъ де-Монтьё, и онъ самъ не понялъ того что сказалъ.

— Михаэль! — крикнулъ снизу учитель, — не знаешь ли ты, гдѣ мои этюды Граджина?

— Знаю, — отвѣтилъ Михаэль и спрыгнулъ съ перилъ.

Онъ покраснѣлъ какъ воръ, котораго захватили врасплохъ; однажды онъ ихъ нашелъ въ папкѣ, между другими этюдами, и спряталъ.

— Гдѣ же они, въ такомъ случаѣ? — спросилъ учитель.

— Я ихъ сейчасъ принесу, — отвѣтилъ Михаэль, и взбѣжалъ по лѣстницѣ въ мастерскую, гдѣ изъ стоявшаго въ углу шкапа вытащилъ папку.

— Пожалуй до того дойдетъ, что онъ всякую размалеванную тряпку будетъ хранить какъ святыню, — замѣтилъ негромко господинъ, Свитъ, обращаясь къ Адельскіольду.

Михаэль принесъ папку и учитель развязалъ тесемки. Всѣ подступили къ столу, гдѣ Клодъ Зорэ разложилъ этюды, вновь узнавая ихъ одинъ за другимъ.

— Да, да, вотъ онъ, — сказалъ учитель, вспоминая свое уже почти забытое имъ произведеніе.

— Да, но тутъ былъ одинъ… — и онъ началъ рыться въ этюдахъ — съ саркофагами.

— Вотъ онъ, — сказалъ Михаэль, и увѣренной рукою указалъ на этюдъ, который искалъ учитель.

— Но тутъ долженъ быть еще другой, съ хорами, — прибавилъ онъ, и принялся искать его.

Учитель внимательно посмотрѣлъ на этюдъ, и, словно его писалъ не онъ, а кто-нибудь другой, учитель сказалъ:

— Недурно, недурно, — и передалъ его фру Адельскіольдъ, которая каждый этюдъ подолгу держала въ рукѣ, пока не передавала его господину де-Монтьё.

— Да, — сказала она, — вотъ они… саркофаги. И, какъ-будто мысли ея витали далеко, далеко, она прибавила: — Какъ хорошо тамъ было.

— А вотъ и другой, — сказалъ Михаэль вытаскивая новый рисунокъ.

Вдругъ учитель спросилъ, взглянувъ на него: — Куда ты столько лѣтъ пряталъ эту папку? — Я? — отвѣтилъ Михаэль, и быстрымъ движеніемъ скрылъ свое лицо этюдомъ. — У меня ея совсѣмъ и не было. Я нашелъ ее недавно совершенно случайно, — сказалъ онъ, и навѣрно впервые солгалъ учителю.

— Такъ, такъ, — сказалъ учитель, испытующе посмотрѣвъ на Михаэля.

Свитъ, разсматривавшій этюды своимъ особеннымъ взглядомъ, какъ врачъ Жерарда Доу осматриваетъ жидкость въ поднятомъ стаканѣ, замѣтилъ, держа въ рукѣ саркофаги:

— Эти шведы, какъ никакъ, оказали большую услугу человѣчеству.

И когда Адельскіольдъ засмѣялся, онъ прибавилъ:

— Да, они сильно скрасили уродства своихъ любезныхъ земляковъ.

И продолжая разсматривать этюды, которые внезапно и совершенно невольно вызвали въ немъ рядъ собственныхъ, способныхъ къ дальнѣйшему развитію, мыслей, онъ заговорилъ объ историческомъ уродствѣ, благодаря которому варварство, по его мнѣнію, безсознательно создало новую красоту.

Михаэль взялъ другой этюдъ.

— А вотъ и „Стѣна“, — сказалъ онъ, и прежде чѣмъ передать этотъ этюдъ фру Адельскіольдъ, Михаэль нѣкоторое время подержалъ его въ рукѣ.

Это было изображеніе стѣны, передъ которой онъ такъ часто сиживалъ, когда имъ овладѣвала тоска по родинѣ.

— Вы еще помните „стѣну“? — спросилъ онъ.

Фру Адельскіольдъ взяла этюдъ своей длинной и тонкой рукой, которая, когда она ее подымала, казалась невѣроятно усталой, какъ-будто ее обременяла тяжесть сверкавшихъ на ней драгоцѣнностей.

— Да, — сказала она, и голосъ ея внезапно прозвучалъ такъ же, какъ и у Михаэля, — это стѣна Граджина.

Подошелъ Адельскіольдъ (совершенно машинально) и дотронулся своей теплой рукой до ея плеча — нѣжно, но нѣсколько порывисто. И фру Адельскіольдъ, сама того не сознавая, чуть-чуть отодвинула назадъ это плечо, передавая этюдъ господину де-Монтьё.

— Не правда ли, какъ тамъ хорошо? — сказала она.

— Чудесно, — сказалъ герцогъ, взявъ у нея этюдъ; и въ продолженіе секунды, его рука и рука фру Адельскіольдъ держали тотъ же кусокъ холста.

Фру Адельскіольдъ сидѣла, слегка откинувъ голову. Затѣмъ она обратилась къ учителю съ той же мечтательностью въ голосѣ, какъ и раньше.

— Видали ли вы когда-нибудь замокъ Ротановъ въ Богеміи?

— Нѣтъ, — отвѣтилъ Клодъ Зорэ, который уже пересталъ разсматривать этюды: точно его утомляло зрѣлище его старыхъ произведеній, — мнѣ никогда не представлялось удобнаго случая.

Фру Адельскіольдъ словно застыла въ одномъ положеніи.

— Мнѣ кажется, — сказала она, — это самое красивое мѣсто въ Богеміи.

И вскорѣ прибавила, но уже измѣнившимся голосомъ:

— Одинъ изъ флигелей замка построенъ старыми богемскими королями.

— Я много слышалъ о рыцарскомъ залѣ, — сказалъ господинъ де-Монтьё.

— Правда? — спросила фру Адельскіольдъ. Она взглянула на него и обрадовалась — словно встрѣтила человѣка, которому знакомо что-то близкое ея сердцу.

А учитель замѣтилъ, голосомъ, въ которомъ звучалъ затаенный и невольный гнѣвъ:

— Да, всѣ эти камни, которые понатаскали отовсюду, имѣютъ свое опредѣленное назначеніе — служить украшеніемъ мѣстности.

Фру Адельскіольдъ, вѣроятно, не слышала его словъ. Посмотрѣвъ на своего мужа, она нѣжно ему сказала:

— Александръ, не хочешь ли ты какъ-нибудь поработать лѣтомъ на Молдавѣ?

— Да, — сказалъ Адельскіольдъ, лицо котораго при звукѣ ея голоса внезапно прояснилось.

— Ты же знаешь, что это было моимъ давнишнимъ желаніемъ.

Но на самомъ дѣлѣ онъ никогда не могъ на это рѣшиться: быть-можетъ, изъ ревности или изъ страха передъ родиной своей жены.

Герцогъ отвернулся, чтобы послушать Свита, говорившаго о церкви въ Аграмѣ.

Никто больше не интересовался набросками, кромѣ Михаэля, который разсматривалъ ихъ при свѣтѣ стоячей лампы, и на его губахъ, все время мѣнявшихъ выраженіе, играла улыбка: — точно онъ былъ охваченъ волною воспоминаній.

Учитель поднялся, и взглядъ его былъ устремленъ на Михаэля.

— Оставь эти наброски, — сказалъ онъ, и въ голосѣ его прозвучалъ все тотъ же затаенный гнѣвъ.

— Изволь, — сказалъ Михаэль, который какъ-то сразу измѣнился, словно невидимый шнурокъ снова привелъ въ должный порядокъ черты его лица.

Адельскіольдъ, скоро устававшій разсматривать чужія работы (ему не терпѣлось узнать что-либо о своихъ собственныхъ), сказалъ уже совершенно инымъ голосомъ:

— Вы всѣ сожгли?

— Что именно? — спросилъ Михаэль.

— Газеты… Изъ Мельбурна…

— Да, — сказалъ Михаэль и засмѣялся (у него была привычка постоянно смѣяться въ лицо Адельскіольду, можетъ-быть потому, что онъ зналъ мнѣніе учителя о „краскахъ Адельскіольда“), — да, онѣ сожжены.

— И что же тамъ было написано? — спросилъ Адельскіольдъ.

И въ отвѣтъ Михаэлю онъ снова заговорилъ о техникѣ.

— Почему бы имъ просто не назвать насъ ремесленниками? —