Михаэль - Герман Банг

къ стѣнѣ, долго вглядывался сквозь деревья сада въ бѣлую ночь. Ароматъ фіалокъ мѣшался съ запахомъ лишь недавно распустившихся акацій.

Михаэль не шевелился.

Луна подымалась и снова уплывала.

 

5.

Учитель, въ рабочей курткѣ, ходилъ взадъ и впередъ по мастерской. Глаза его были полусомкнуты, въ то время какъ подъ могучей бородой слегка пріоткрылись губы: точно ему трудно было дышать.

Не удавалось. Нѣтъ. Не удавалось уловить этотъ отблескъ волосъ.

Три дня… три дня и три ночи, и все-таки не удавалось… не удавалось.

Три дня — и онъ не видѣлъ его. Оно не дышало подъ его кистью.

Чарльсъ Свитъ, единственно кому, кромѣ Михаэля, разрѣшалось входить безъ доклада, откинулъ портьеру мастерской.

— Съ добрымъ утромъ, — сказалъ онъ.

Учитель повернулъ голову и поднялъ глаза, и въ выраженіи ихъ сквозила такая усталость, словно они потухли, или ихъ зрѣніе было направлено внутрь, на картину, которую онъ стремился видѣть.

— Что тебѣ нужно? — спросилъ онъ.

— Пришелъ тебя навѣстить, — отвѣтилъ Свитъ.

— Я работаю, — сказалъ учитель, продолжая свое хожденіе.

— Знаю. И ты не спалъ три ночи?

— Нѣтъ.

Чарльсъ Свитъ сѣлъ.

— Жакъ мнѣ разсказалъ. Ну, не глупо ли это?

Учитель, ходившій взадъ и впередъ, сухо отрѣзалъ:

— Фру Адельскіольдъ мнѣ читала.

Иногда, когда лихорадочно работавшая мысль не давала ему покоя и никакія усилія мозга не бывали въ состояніи подавить ее, онъ кого-нибудь заставлялъ читать.

— Что она читала? — спросилъ Свитъ.

— Шекспира, — отвѣтилъ учитель въ томъ же тонѣ какъ и раньше.

Онъ опустился въ кресло, не раскрывая глазъ, погружаясь въ ту мучительную сосредоточенность, путемъ которой онъ хотѣлъ заставить себя видѣть каждую линію, каждую тѣнь, чтобы онѣ какъ живыя предстали на полотнѣ.

— Гдѣ Михаэль? — спросилъ Свитъ.

— Не знаю, — отвѣтилъ учитель, не раскрывая глазъ.

— Гмъ… — сказалъ Свитъ, — онъ каждый вечеръ толчется въ фойэ оперы, кокетничаетъ со всякой балетной крысой.

Учитель не шевелился.

— Оставь его, — сказалъ онъ.

— Но это дорого стоитъ, — сказалъ Свитъ и взглянулъ на учителя.

Учитель не отвѣчалъ.

И быть-можетъ желая отогнать мысли, которыя преслѣдовали его неотступно, онъ всталъ и произнесъ коротко:

— Что новаго?

Чарльсъ Свитъ сообщилъ ему нѣсколько скандальныхъ исторій изъ Палаты Депутатовъ, пока внезапно учитель не сказалъ — и широко раскрытые глаза его пріобрѣли свой прежній блескъ:

— Чарльсъ, я долженъ этого добиться, я долженъ ее написать.

Учитель снова зашагалъ по мастерской; наконецъ, онъ остановился.

— Я слишкомъ хорошо сознаю: — портретъ предъявляетъ все новыя и новыя требованія къ художнику. Видишь живое передъ собой… прямо передъ глазами — это живое ты, отъ котораго не отвертишься, которое необходимо уловить и которое желаетъ быть написаннымъ. Отъ этого живого, Чарльсъ, не жди пощады.

Онъ набилъ себѣ трубку.

— Когда пишешь портреты — поступаешь въ школу. И никогда ты не уйдешь отъ этой школы.

Онъ засмѣялся.

— Та великая школа, Чарльсъ, — сказалъ онъ, гдѣ приходится перелистывать страницы и читать по раскрытой книгѣ жизни.

Онъ продолжалъ говорить оживленно и убѣдительно, какъ нѣкогда въ Латинскомъ кварталѣ, когда ему было двадцать семь лѣтъ, и онъ шестью гигантскими шагами обмѣрялъ свою мастерскую.

— Можетъ-быть, мнѣ слѣдовало бы въ свое время пописать побольше портретовъ? Портретъ съ его „Entweder-Oder“; портретъ, это — жизнь или смерть. Эти голландцы знали что дѣлали, когда писали своихъ женщинъ.

Чарльсъ Свитъ засмѣялся.

— Тебѣ сегодня двадцать лѣтъ?

— Нѣтъ, — и учитель заговорилъ съ неожиданной рѣзкостью: — я старъ… я старъ и сѣдъ, какъ пророкъ Израиля; и чего въ концѣ-концовъ стоитъ все то, что я тутъ намалевалъ?

— Ты писалъ Михаэля, — сказалъ господинъ Свитъ.

— Да, — отрѣзалъ учитель, въ то время какъ Чарльсъ Свитъ внимательно слѣдилъ за нимъ.

— И когда я умру, меня повѣсятъ рядомъ съ тѣми, кто портилъ Наполеона и господинъ Рафаэлли со своими уличными мальчишками переживетъ меня.

Онъ продолжалъ курить, пока внезапно не придвинулъ къ свѣту мольбертъ съ портретомъ княгини Цамиковой.

— Я уловилъ сходство, — сказалъ онъ, — рисунокъ вѣренъ. Вообще — хорошо, но не настолько, чтобы не быть товаромъ на складѣ у старьевщика.

Чарльсъ Свитъ все еще продолжалъ слѣдить за нимъ.

— Вѣдь ты уже давно не писалъ женщинъ.

Учитель не отвѣчалъ.

И можетъ быть дѣлая новую попытку отогнать назойливыя мысли, онъ сказалъ:

— Какъ хорошо читаетъ фру Адельскіольдъ.

— Что она читала? — спросилъ Свитъ, никогда не уклонявшійся отъ тѣхъ впечатлѣній, подъ вліяніемъ которыхъ учитель находился во время работы: вѣроятно, онъ думалъ о своихъ „мемуарахъ“.

Учитель отвѣтилъ несразу. Потомъ онъ сказалъ такъ, словно думалъ о другомъ:

— Ромео и Джульету.

Господинъ Свитъ улыбнулся едва замѣтно.

— Такъ, такъ… Ромео и Джульету.

Учитель сѣлъ и, продолжая думать о Шекспирѣ, онъ тихо сказалъ:

— Того не критикуютъ и того не рѣшаются иллюстрировать.

Но вскорѣ онъ прибавилъ совершенно измѣнившимся голосомъ:

— Послушай, Чарльсъ, какъ ты находишь: Джульета — не блондинка?

Чарльсъ Свитъ, думавшій о фру Адельскіольдъ, которую онъ третьяго дня видѣлъ въ оперѣ, въ ложѣ герцогини де-Монтьё, отвѣтилъ почти машинально:

— Возможно.

Точно отблескъ какой-то скользнулъ по лицу учителя.

— Да, да, — сказалъ онъ, занятый иными мыслями: — у нея должны быть свѣтлые волосы… пепельнаго цвѣта.

— Теперь ступай, — сказалъ онъ рѣзко, и поднялся съ мѣста.

— Ступай, — и голосъ его зазвучалъ по-иному, — я хочу работать.

Господинъ Свитъ всталъ, когда къ нему обратился учитель.

— Чарльсъ, — сказалъ онъ, — вѣдь это единственное, что есть въ жизни.

— Что? — сказалъ Свитъ.

Учитель хлопнулъ своего друга по плечу.

— Желать совершеннаго.

Онъ на минуту задумался и голосъ его вновь измѣнился, когда онъ сказалъ:

— Какъ было бы хорошо умереть передъ своимъ холстомъ… послѣ послѣдняго удачнаго мазка кисти!

— Прощай!

Господинъ Свитъ сошелъ въ переднюю, гдѣ ожидалъ мажордомъ.

— Вы не остаетесь къ завтраку, господинъ Свитъ? — спросилъ Жакъ.

— Нѣтъ… меня прогнали.

— Гмъ… — сказалъ Жакъ, — Цамикова пріѣзжаетъ.

— Она позируетъ сегодня передъ обѣдомъ? — спросилъ онъ.

Морщинистое лицо Жака скривилось въ гримасу.

— Не знаю, — сказалъ онъ, подавая господину Свиту шляпу. — Если не будутъ писать — будутъ бесѣдовать.

Чарльсъ Свитъ спустился по пяти ступенямъ вестибюля…

Учитель поспѣшно установилъ свой мольбертъ. Въ мгновеніе ока смѣшалъ краски.

Да, да, вотъ онъ, вотъ онъ этотъ отблескъ. Наконецъ-то!