Михаэль - Герман Банг

Михаэль разсмѣялся.

— Почему именно, какъ португалецъ?

— Да, — сказалъ графъ Толь, въ то время какъ герцогъ машинально оперся книгой о свое колѣно какъ chapeau bas. — Я какъ-то прочелъ въ одной книгѣ — кажется, сочиненіе княгини Ратачи или какъ ее теперь?.. — что португальцы молчатъ и убиваютъ.

Произошла маленькая пауза, пока господинъ де-Монтьё не замѣтилъ по поводу „Fort comme la mort“: — Вѣроятно, вы ее скоро будете знать наизусть, Михаэль.

И Михаэль отвѣтилъ: — Да, „Сильна какъ смерть“ я могу читать когда угодно. Я это понимаю.

— Въ какомъ смыслѣ, Михаэль?

— Да потому, — сказалъ Михаэль, — что люди тамъ расходятся другъ съ другомъ — не ссорясь.

Графъ Толь громко разсмѣялся. Но Михаэль замѣтилъ: — Что-жъ, развѣ это не правда? Разъ уже любовь прошла, значитъ — ея нѣтъ. И никакія тутъ не помогутъ слезы.

Господинъ де-Монтьё поднялся и задумчиво поглядѣлъ въ садъ.

Графъ Толь, неугомонный мозгъ котораго снова уцѣпился за фамилію Цамиковой, замѣтилъ: — Ah, la Zamikof а bien appris beaucoup de choses.

И онъ продолжалъ, смѣясь: — Mais oui, en parcourant tant de pays elle a bien appris la connaissance de trics.

Михаэль повернулъ свою голову, а герцогъ быстро обернулся: слуга распахнулъ дверь передъ фру Адельскіольдъ, вошедшей въ комнату вмѣстѣ съ фру Моргенстіернё, женою одного норвежскаго художника — громадною какъ валькирія.

— Вы должны извинить, — сказала фру Адельскіольдъ, — Александръ работаетъ и не можетъ прійти. Фру Моргенстіернё любезно согласилась проводить меня. Вѣдь мы бы навѣрно огорчили васъ, Михаэль, — прибавила она и улыбнулась, — если бы мы не пришли, не правда ли?

— А кромѣ того, — смѣясь сказала фру Моргенстіернё, показывая свои великолѣпные зубы, — я очень хотѣла посмотрѣть вашъ домъ.

Фру Адельскіольдъ замѣтила: — Михаэль живетъ чудесно. Вообще его страшно балуютъ. Но, — и она протянула господину де-Монтьё руку, — это не бѣда.

— Какъ знать, — сказала фру Моргенстіернё.

— Нѣтъ, я убѣждена, — сказала фру Адельскіольдъ съ измѣнившимся выраженіемъ лица, — что люди зрѣютъ только на солнцѣ.

— Возможно, — сказала фру Моргенстіернё, широко усаживаясь въ кресло; и въ то время какъ слуга разносилъ мальвазію, она продолжала: — Здѣсь прелестно. Въ парижскихъ особнякахъ съ ихъ садиками есть что-то особенное. Они скрыты какъ гнѣзда.

И всѣ заговорили о особнякахъ, о мастерскихъ, о улицахъ, прилегающихъ къ Тріумфальной Аркѣ и о квартирахъ.

Графъ Толь бесѣдовалъ съ фру Моргенстіернё на своемъ родномъ скандинавскомъ языкѣ, и Михаэль, смѣясь, передразнивалъ ихъ.

— La langue d’Ibsen… n’est-ce pas? — воскликнулъ онъ.

И фру Моргенстіернё, которая была настроена патріотически, сказала: — Совершенно вѣрно. А вы, вѣроятно, предпочитаете своего monsieur de Curel.

— Это совсѣмъ не мой monsieur de Curel, — отвѣтилъ Михаэль, — я чехъ.

И онъ прибавилъ нѣсколько тише: — Но на чешскомъ языкѣ не пишутъ такъ много.

Пролетѣлъ Ангелъ.

Но вдругъ Михаэлю вздумалось выучить три норвежскихъ слова.

— Какія три слова? — спросила фру Моргенстіернё, которая весело и важно развалилась въ своемъ бѣломъ креслѣ.

— Я люблю тебя, — смѣясь, сказалъ графъ Толь.

— Хорошо, — сказала фру Моргенстіернё, взявши еще глотокъ мальвазіи, — этому мы васъ научимъ: „Jeg elsker dig“.

И широко раскрывъ ротъ, причемъ у нея засверкали ея великолѣпные зубы, она стала произносить эти три слова, которыя никакъ не могъ повторить Михаэль, въ то время какъ графъ Толь смѣялся и повторялъ ихъ вмѣстѣ съ фру Моргенстіернё.

— Jeg, — произнесъ Толь.

— Jeg, — повторила за нимъ фру Моргенстіернё.

— Jai, — сказалъ Михаэль.

— Elsker dig, — продолжала фру Моргенстіернё.

Но Михаэль никакъ не могъ осилить „elsker“ и Толь повторилъ: — Elsker dig… чортъ возьми,

— Elsker dai.

Фру Адельскіольдъ подошла къ роялю, на который господинъ де-Монтьё положилъ романъ Мопассана.

— Вы были другомъ Гюи де-Мопассана, не правда ли? — сказала она господину де-Монтьё.

— Думаю, что я могу имъ назваться, хотя я былъ значительно моложе его.

— Каковъ онъ былъ, какъ человѣкъ? — тихо спросила фру Адельскіольдъ, въ то время какъ остальные все еще смѣялись за ихъ спиною.

— Jeg elsker dig, — снова произнесла фру Моргенстіернё.

Господинъ де-Монтьё разсказывалъ о своемъ покойномъ другѣ, причемъ онъ говорилъ почти шепотомъ, какъ и фру Адельскіольдъ; и онъ сказалъ въ заключеніе: — Это было самое гордое сердце изъ всѣхъ, которыя я когда-либо знавалъ.

Они на мгновеніе умолкли пока фру Адельскіольдъ не промолвила: — Какъ вы горячо любите своихъ друзей.

И снова они замолчали на нѣсколько минутъ — пока фру Адельскіольдъ не обернулась.

— Что вы тутъ шумите?

Фру Моргенстіернё хохотала отъ души: — Онъ хочетъ научиться говорить „Jeg elsker dig…“ Но, — и она подняла обѣ руки, такъ что у нея зазвенѣли браслеты, — онъ никогда этого не выучитъ.

— Нѣтъ, — сказалъ Толь, прекратившій урокъ.

— Я этому научилась у Александра, — сказала смѣясь фру Адельскіольдъ и произнесла по-шведски съ трудомъ, и съ сильнымъ акцентомъ: — Слушайте внимательно, Михаэль: „Jeg elsker dig“.

Графъ Толь и фру Моргенстіернё буквально тряслись отъ хохота, слушая ея произношеніе.

Наконецъ, фру Моргенстіернё утомилась и заговорила объ окружавшихъ ее предметахъ, разспрашивая о каждой отдѣльной вещицѣ — откуда это, да откуда то.

— Чего за восхитительные часы, — сказала она и остановилась передъ каминомъ, на которомъ стояли часы въ стилѣ Empire: бѣлыя съ золотомъ.

— Да, они принадлежали Жозефу Бонапарту. Учитель получилъ ихъ въ подарокъ отъ принцессы Матильды.

— Чего только ему не даритъ учитель, — сказала фру Моргенстіернё, высоко поднявъ руки.

А господинъ де-Монтьё любовался золотой статуэткой на часахъ — амуромъ, зажигающимъ факелъ.

— Да, да, — замѣтилъ Толь, — Бонапарты всегда умѣли зажигать факелы — и въ любомъ смыслѣ.

Фру Адельскіольдъ, стоявшая возлѣ рояля указала на орхидеи, которыя въ изсѣро-синей датской вазѣ стояли на крышкѣ инструмента.

— Не правда ли? — сказала она, обращаясь къ Михаэлю — они изъ магазина возлѣ Opéra.

Всѣ взглянули на цвѣты, которые были почти одинаковаго цвѣта съ вазой, и фру Адельскіольдъ отвернула край своей лайковой перчатки и приложила его къ цвѣтамъ.

— Смотрите, — сказала она, — одинъ и тотъ же цвѣтъ.

— Да, — быстро подхватилъ Михаэль и крѣпко сжалъ въ рукѣ букетъ, — какъ странно.

И онъ, какъ-будто, застылъ, — погруженный въ свои мысли — и съ улыбкой глядѣлъ