Михаэль - Герман Банг

8.

Можно было подумать что слуга разбудилъ Михаэля, когда онъ что-то шепнулъ ему на ухо и Михаэль сказалъ: — Это monsieur Дюкаль, я просилъ его спѣть намъ что-нибудь сегодня, послѣ обѣда.

— Великолѣпная идея, — воскликнула фру Моргенстіернё.

— Вы вѣдь его никогда не слыхали, — сказалъ Михаэль, обращаясь къ фру Адельскіольдъ, въ то время какъ господинъ фонъ-Толь захлопалъ въ ладоши.

Пѣвецъ вошелъ, и Михаэль протянулъ ему руку, не знакомя его ни съ кѣмъ — въ то время какъ остальные менѣе чѣмъ въ секунду оглядѣли Дюкаля съ ногъ до головы.

Разговоръ продолжался дальше, а monsieur Дюкаль сѣлъ въ кресло и началъ настраивать свою лютню — что-то очень долго.

— Не сѣсть ли намъ за столъ, — сказалъ Михаэль.

И всѣ сгрупировались вокругъ пѣвца, который все еще настраивалъ свои блестящія струны. Только фру Адельскіольдъ помѣстилась возлѣ двери въ курительную комнату, гдѣ ее наполовину закрывала тканая серебромъ портьера. Фру Моргенстіернё, сѣвшая рядомъ съ monsieur Дюкалемъ, обратилась къ графу Толь на своемъ родномъ языкѣ: — Знаете: — это восторгъ сидѣть такъ близко около него. Можно будетъ какъ-слѣдуетъ послѣдить за его аппликатурой.

Monsieur Дюкаль произнесъ нѣсколько объяснительныхъ словъ по поводу мелодіи въ старинныхъ пѣсняхъ и наконецъ запѣлъ вполголоса — въ то время когда господинъ де-Монтьё подходилъ къ бѣлому камину.

Пѣвецъ пѣлъ, склонивъ голову, такъ что видны были только его блестящіе глаза:

А l’ombre d’un ormeau Filait du lin tranquillement Son berger la trouvant seulette S’en vient lui dire tendrement: „Brunette, mes Amours, Languirai-je tojnours?“

Господинъ де-Монтьё облокотился рукою о плиту камина. Длинныя рѣсницы, точно тѣни, легли по его впалымъ щекамъ.

Le berger, de si bonne grâce, Contait son amoureux tourment;

Qu’un jeune Coeur fût-il de glace. Se fut rendu dans le moment.

Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

Фру Моргенстіернё прорвалась легкимъ смѣшкомъ, почти совпавшимъ съ тактомъ мелодіи, а графъ Толь сидѣлъ, сильно вытянувъ ноги, заостривъ губы — какъ-будто онъ тихо присвистывалъ.

Михаэль, въ это время, досталъ изъ угла свою лютню, облокотился о рояль возлѣ датской вазы, и съ сіяющими глазами началъ тихо подпѣвать:

Lisette, sentant sa défaite, Peut-être ne l’eut jamais dit, Sans que la tendre Lisette Fît un soupir qui la trahit. Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

Михаэлевъ голосъ заглушалъ голосъ monsieur Дюкеля. Его пальцы, играя, скользили по лютнѣ; на подбородкѣ его показалась лучистая ямочка; онъ продолжалъ:

Ils étoient seuls dans ce boccage, On ne sait ce qui s’y passa.

Monsieur Дюкаль внезапно умолкъ; Михаэль продолжалъ дальше, откинувъ назадъ черные

волосы, склонившись надъ своей бѣлой лютней, ликуя:

Mais Thircis eût été peu sage

S’il en étoit demeuré — là: Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

Monsieur Дюкаль въ знакъ одобренія постучалъ косточками пальцевъ по задней сторонѣ лютни, а фру Моргенстіернё вмѣстѣ съ графомъ Толь воскликнули: „Бисъ, бисъ, Михаэль! Бисъ, бисъ“.

— Вотъ такъ бы его слѣдовало написать, — сказалъ Толь и окинулъ Михаэля взглядомъ истинно-мужского восхищенія передъ другой, настоящей, мужественной красотой.

И Михаэль снова запѣлъ, съ почти вызывающимъ восторгомъ — оттуда, съ высоты своего рояля: а у господина де-Монтьё въ это время слегка дрожали губы:

Mais Thircis eût été peu sage

S’il en étoit demeuré — là: Chacun doit à son tour Un tribut à l’Amour.

— Да вы артистъ, Михаэль, — воскликнула фру Моргенстіернё, и Толь поддержалъ ее: — Ну конечно, артистъ.

— Вѣдь я чехъ, — отвѣтилъ Михаэль и отшвырнулъ отъ себя лютню, которая со звономъ упала на коверъ.

Но внезапно взглядъ его упалъ на фру Адельскіольдъ, которая за складками портьеры наполовину скрыла свое лицо.

— Но вамъ, принцесса Роганъ, — сказалъ онъ, и въ словѣ „принцесса“ прозвучалъ какой-то особенный тонъ, почти какъ фанфара: — вамъ не нравится, что я не постарался это сдѣлать лучше, какъ представитель націи.

Всѣ разсмѣялись и онъ спрыгнулъ съ возвышенія.

— Теперь — вы, monsieur Дюкаль, — сказалъ онъ и, смѣясь, остановился возлѣ рояля.

Лютня monsieur Дюкаля зазвучала снова, и глаза его, которые во время игры, казалось искали на чемъ остановиться, — остановились на кружевномъ воланѣ платья фру Адельскіольдъ.

„Пѣсня о королевской дочери“, сказалъ онъ, не подымая головы.

И онъ запѣлъ жалобу королевской дочери:

Las! il n’a nul mal, Qui i’a le mal d’amour! La fille du Roy Est au pied de la tour.

Мгновеніе слышался одинъ только аккомпанементъ лютни.

Никто не шевелился. Михаэль все еще стоялъ, прислонившись къ роялю, возлѣ сѣрыхъ орхидей; фру Адельскіольдъ скрыла свое лицо, а господинъ де-Монтьё не отрываясь глядѣлъ на ея сложенныя руки.

Пѣвецъ продолжалъ глухимъ голосомъ:

Qui pleure et soupire Et mène grand doulour. Il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour.

Фру Адельскіольдъ придвинула къ себѣ какое-то роскошное изданіе и, перелистывая толстыя страницы, положила его къ себѣ на колѣни: повидимому машинально, не смотря.

Рука пѣвца едва скользила по лютнѣ и почти не было слышно звуковъ струнъ:

Las! il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour. Le bon Roy lui dit: „Ma fille…

Фру Адельскіольдъ нагнулась надъ книгой.

Да, теперь она увидѣла: это были гербы французскаго дворянства. Вотъ это былъ гербъ Рошефуко. А вотъ этотъ — Монтескьё. Какъ это было давно, когда она въ послѣдній разъ разсматривала эти старыя эмблемы гербовъ. Она полагала, что это было въ дѣтствѣ: тогда отецъ показывалъ ей эти гербы, и разъяснялъ девизы нѣкоторыхъ изъ нихъ

…voulez vous un mari?“ „Hélas! oui, mon Seignour“. Las! il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour.

A вотъ и гербъ Монтьё, съ желѣзнымъ мечомъ, который пронзаетъ пылающее сердце; а внизу серебряная лента съ девизомъ; и его содержаніе: „Отдай все и не измѣняй никому“…

Отдай все… и не измѣняй никому…

Пѣніе замолкло и на минуту въ комнатѣ стало тихо, — пока Михаэль не сказалъ Дюкалю: — Пожалуйста, спойте это еще разъ. И въ то время когда пѣвецъ снова нагнулся надъ лютней, Михаэль сѣлъ за рояль и, словно въ отвѣтъ ему, тронулъ нѣсколько глухихъ аккордовъ, аккомпанируя пѣвцу:

Las! il n’a nul mal, Qui n’a le mal d’amour. La fille du Roy

Est au pied de la tour…

Аккорды, казалось, неслись изъ самыхъ глубинъ напѣва, а фру Адельскіольдъ въ