Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

я узнал, что гости — артисты из аймака — покажут участникам сомонной художественной самодеятельности, как надо играть. Для них даже к дому, в котором находился красный уголок, пристроили два больших павильона, что ставятся обычно во время надома.

Наконец мы спешились и, привязав коней, направились прямо в красный уголок. Кругом было много народу. Пестрели шатры и палатки участников художественной самодеятельности и физкультурников, колыхались на ветру красные флаги и вымпелы.

В лучах заходящего солнца все это выглядело торжественно и празднично. Я все время смотрел по сторонам в надежде увидеть звуковое кино, которое никак не мог себе представить. Из обрывков разговоров собравшихся я узнал, что вчера здесь показывали «Чапаева» и всем очень понравилось. И сегодня тоже будет показано очень хорошее представление, на котором зрители всегда плачут. Говорили, что среди актеров есть одна высокая светлолицая девушка, которая прекрасно играет и поет. Нам тоже показали эту высокую тетю, которая хорошо играет и поет и при этом «искренне плачет». Это была веселая, улыбчивая девушка в белой шапочке и длинном дэле из коричневого шелка, перехваченном ярко-зеленым поясом. Рядом с ней стоял толстый смуглый мужчина в черных брюках и рубашке. Он курил, не сводя с нее взгляда, и изредка с улыбкой брал ее под руку.

— Это Пунцаг и Нансал, лучшие в стране артисты. Они муж и жена… — сказал кто-то из взрослых. — Надо видеть, как они поют и играют…

Я шел, уцепившись за мамину руку, так как легко мог потеряться в сумерках. Вокруг было много мужчин в красных шелковых шароварах и в рубашках с красной и синей вышивкой и девушек в шелковых дэлах.

Пока мы разглядывали доску с картинками и рассматривали в одной из палаток патефон, объявили, чтобы все приготовили билеты. Боясь отстать и пропустить самое интересное, я стал торопить маму и вместе с первыми десятью зрителями вошел внутрь павильона.

На одной из стен павильона висел пестрый занавес, пол был застелен войлоком. Мы прошли вперед и сели на войлочный пол. От пестрого занавеса нас отделяла только длинная скамеечка, на которой стояли зажженные свечи, освещавшие сцену. Вокруг них порхали в танце бабочки. Вскоре павильон был забит до отказа. От мелкой пыли, поднявшейся с войлочного пола, щекотало в носу. Я несколько раз приподнимался и смотрел — повезло ли еще кому-нибудь из детей сидеть так же близко, как мне. Оказалось, я сидел ближе всех.

В павильоне стало шумно, как в загоне для овец. Люди переговаривались, слонялись толпами, спорили. И вдруг, перекрывая весь этот шум, как гром среди ясного неба, раздался какой-то звук. Я испугался, вскрикнул и прижался к маме. «А не звуковое ли это кино начинает говорить?» — подумал было я, но мама меня успокоила:

— Это ударом в гонг дали сигнал к началу представления.

Увидев мой испуг, родители Сараны стали подшучивать надо мной:

— Трусишек с представления выгоняют…

Но тут откуда-то сзади раздался громкий и отчетливый голос:

— Товарищи! Просим внимания! Во время представления строго воспрещается громко разговаривать, курить, вставать и ходить между рядами.

Мне захотелось посмотреть на говорящего, и я привстал.

— Сиди спокойно. Это секретарь партячейки. А еще раз вскочишь — тебя выведут отсюда, — предостерегла меня мама и усадила на место.

Раздался второй удар гонга, и пестрый занавес медленно начал раздвигаться, заставив трепетать огоньки множества свечей. Я увидел стены, между ними — потухший очаг, на нем котел, в углу сцены стояли какие-то сундуки, на них виднелись изображения бурханов. По обеим сторонам очага сидели старик со старухой, их лица и губы были чем-то намазаны и странно блестели. Зазвучала музыка — играло сразу много инструментов — и старик со старухой запели о том, что были побиты женой жестокого князя, что им совсем нечего есть и что они очень надеются на удачливую охоту сына. В павильоне стало тихо — все были захвачены действием пьесы.

Я, хоть и был мал, но хорошо понимал все, что происходило в пьесе. У бедных стариков, которые пасли скот жестокого князя, был сын, по имени Нарангэрэл. Он охотился на диких животных в лесах и горах и помогал всем окрестным беднякам. Ему было восемнадцать лет, и был он красивым и очень добрым юношей. Но жестокий князь решил изгнать Нарангэрэла и послать в чужие края на дозорную службу. Однажды он прислал к нему стражников с бумагой, на которой была печать. Не застав Нарангэрэла дома — он был на охоте, — стражники отправились его разыскивать. А в это время Нарангэрэл охотился в горах, где и познакомился с красивой девушкой — дочерью бедняков, Саранзул. Они дали друг другу клятву верности и обещали всегда беречь и ничем не омрачать свою любовь. Вскоре они поженились и счастливо зажили. Но тут появились стражники, схватили и увезли Нарангэрэла. Саранзул была вне себя от горя. А предводитель стражников, увидев ее, подумал, что неплохо было бы выслужиться перед князем и привезти ему такую красавицу. Он рассказал князю о Саранзул, за что был щедро вознагражден. И тогда жестокий князь решил обманным путем навечно оставить Нарангэрэла на караульной службе…

Я смотрел на сцену, затаив дыхание и боясь хоть что-нибудь пропустить. Многое меня поражало. Саранзул играла высокая белоликая Нансал. Я сразу узнал ее и стал внимательно следить за ней. Коварного чиновника играл ее муж — толстый мужчина. Меня удивляло, что всего несколько минут назад они были так обходительны друг с другом, улыбались, а сейчас вдруг стали врагами. Во время перерыва я нетерпеливо ерзал на месте и зорко вглядывался в закрытый занавес. Но тут раздался удар гонга, и, пока занавес плавно раскрывался, я увидел, как появился какой-то человек и быстро сунул за подстилку юрты предмет, похожий на конский скребок. Проделал он это так быстро, что, кроме меня, никто, пожалуй, его и не заметил. И снова передо мной, как в сказке, стало разворачиваться действие пьесы.

Саранзул — любимая жена охотника Нарангэрэла — была уже в руках стражников. Она пела о своих страданиях и печалях, а по ее щекам текли прозрачные слезы. Мне было до боли жаль ее. Сострадали ей и зрители — то там, то здесь были слышны вздохи, многие не могли сдержать слез, шепотом приговаривая: «Так мучить бедняжку… Ах…» Моя мама и родители Сараны тоже наблюдали за действием пьесы влажными от слез глазами…

Я был настолько увлечен происходящим на сцене, что уже страдал и радовался вместе с героями пьесы. Вскоре от долгого сидения мои ноги одеревенели, и я с трудом удерживался, чтобы не встать и размяться. Однако приходилось терпеть. Глядя на плачущую