Рассказы монгольских писателей. Том первый - Дашдоржийн Нацагдорж

Мать Уланху поддержала его:

— Да, да, правда, ты же смышленый, ловкий, проворный парень.

В детстве Оргой упал с лошади, сломал ногу, и она на всю жизнь осталась кривой. Но несмотря на увечье, он умел ловко заарканить коня, искусно объезжал лошадей.

Оргой потер глаза, заслезившиеся от табачного дыма, и с гордостью посмотрел на Уланху.

— Что же ты молчишь?

Видно было, что и родители с нетерпением ждут рассказа сына о его воинских подвигах. И Уланху, пригладив волосы на голове, начал говорить — торжественно, точно стоял на трибуне перед большой аудиторией:

— Это было в тот год, когда я неожиданно победил Гочо-зана. Мы приближались к Халхин-Голу. Наша кавалерийская часть шла маршем, а мы, табунщики, двигались следом. Я думал о том, что будет с нашими степными пастбищами, когда по ним пройдет такая лавина. По густым травам раньше один только ветер гулял, а теперь кони вытопчут их до корней. Но оказалось, что это не самое страшное! Нет ничего страшнее войны! Мы потеряли столько людей, столько коней и техники… Мы дошли до долины Мэнэн и двинулись дальше… Я понял из разговоров товарищей, что мы приближаемся к Халхин-Голу. Стоял очень жаркий день. И люди, и животные хотели пить, искали тень, куда бы спрятаться от солнца. Вдруг с востока донесся гул самолета. Вскоре и в самом деле показался самолет. «Чей он? Мы ведь еще не дошли до Халхин-Гола, не мог же так далеко залететь вражеский самолет», — говорили вокруг. Тревожно зафыркали кони и помчались вперед, поднимая клубы пыли. Но не тут-то было! Самолет пошел вниз, бросил бомбу. Она взорвалась в голове табуна, кони шарахнулись в разные стороны. Снова и снова падали бомбы. Грохот взрывов. Пыль. Дым. Жалобно ржали раненые кони, кричали люди. Я был на правом крыле табуна и повернул вместе с рванувшимися за мной конями назад. Некоторые бойцы уложили коней, залегли сами и стали стрелять. Тогда и я сорвал с плеча винтовку, дослал патрон в патронник и взглянул вверх. Мне показалось, что самолет сейчас коснется колесами моих волос — так низко он летел. И я выстрелил на скаку. Мимо! Снова зарядил и выстрелил. Почти рядом со мной землю вспахала пулеметная очередь. Но я мчался по степи. Вскоре я понял, что безопаснее уложить коня, лечь с ним рядом, укрыться в облаках пыли, поднятых табуном, и стрелять. Но когда я поднял голову, то увидел, что самолет уже удаляется на северо-восток и широкий шлейф дыма тянется за ним. Я повернул коня, поскакал следом.

Вот до чего глупый я был тогда. Вздумал преследовать верхом на коне летящий в небе самолет. Мне показалось, будто самолет грохнулся, подняв столб дыма за холмом. Я страшно обрадовался. В тот день я впервые понюхал пороху. Я же был табунщиком и пока не встречался с врагом лицом к лицу. Вот так началась моя воинская служба. Были и другие случаи. Я не думал, что делаю что-то особенное, из ряда вон выходящее. Я уничтожал тех, кого надо уничтожать, делал то, что мне приказывали, — вот и все. А в тот день мы собрали рассеявшийся табун и, радуясь, что все остались живы и здоровы — мы потеряли лишь около двадцати коней, — стали по очереди качать друг друга. Мы кричали, поднимали вверх винтовки, бросали шапки. Потом двинулись дальше. Командование высоко оцепило наши действия, нам вручили правительственные награды, боевые ордена, — и он кивком головы указал на орден «За победу под Халхин-Голом».

Увлеченный рассказом Уланху, Оргой расправил на коленях дэл с приколотым к нему орденом и, глядя на него с завистью, как ребенок, сказал: «Здорово! Ишь, как блестит… Ну, теперь едем к нам, скоро рассвет — летние ночи так коротки. Рассвело или нет, все равно едем. Уж кому, как не мне, принимать такого гостя. Да и кто к нам поедет, кроме тебя, — я-то ведь человек маленький. Правда, у меня теперь своя юрта есть, позавчера утром поставил». Он взглянул на Уланху искрящимися от восторга глазами.

Отец, сидя у очага, с гордостью слушал рассказ сына, жадно курил, и трубка его посвистывала и посапывала. Мать сидела рядом с сыном, несколько раз она погладила Уланху по голове, точно тот все еще был ребенком. Потом старики легли спать, чтобы не мешать друзьям поговорить. При свете неяркой лампы Уланху и Оргой пили теплый чай, с хрустом грызли сухой творог и говорили, говорили без конца, пока незаметно не приблизился рассвет. Защебетали первые ранние пташки. В тоно стал виден кусок голубевшего неба. Оргой поднял голову:

— Ну, что я говорил? Уже рассвело. Пора в путь. Вот уж правду говорят: радость не приходит одна… — он хотел было выйти, но Уланху остановил его:

— Оргой, а кто же зажег огонь в твоей юрте? Как ее имя? Я ее знаю?

— Может быть — да, а может быть — нет. Это средняя дочь Гочо-зана — Дэнсма…

Сердце дрогнуло, когда Уланху услышал это имя. А Оргой уже вышел из юрты. Он снял путы со своего коня, гремел удилами.

— Где твое седло? Едем скорее, — он снова вошел в юрту. Уланху сидел, не двигаясь. Оргой, прихрамывая, прошел через юрту, сел рядом с другом, положил руку на его плечо. Точно очнувшись, Уланху спросил:

— Дэнсма всегда так громко смеялась… Она и теперь так же смеется?

Оргой улыбнулся во весь рот.

— Конечно! Хохочет так, что, того гляди, чугунный котел треснет.

Уланху молчал. «Пять лет… Прошло пять лет… За все эти годы я написал Дэнсме только одно письмо… Нет, я не должен завидовать Оргою, не должен обижаться на Дэнсму…» И ненависть к войне, которая мешает жизни, мешает любви, наполнила его сердце…

А возле юрты звенел удилами конь, и ранние птицы пели свой гимн утру, солнцу, жизни.

Перевод Л. Карабаевой.

БЕГЛЕЦ

Старик Дориг со всей семьей кочевал в долине Ширээ Жаргалант. Был обычный день, с обычными будничными делами: доили кобылиц, готовили кумыс, отгоняли жеребят. За этими хлопотами их и застал бригадир, приехавший сообщить, что через два дня Доригу нужно быть в центре объединения. Тот, естественно, заинтересовался, по какому случаю его так срочно вызывают?

— Посылаем тебя в санаторий, — ответил бригадир.

Новость немедленно распространилась по всему аилу. Жена Дорига трещала об этом, как сорока, везде, где только можно: и у коновязи, и возле привязи жеребят. Сам Дориг тоже радовался, хотя и