Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

думал о еде — еде в сотнях славных форм и разновидностей. Детальные, чувственные образы еды вспыхивали в его сознании, будто натюрморты кисти голландского мастера, и ему казалось, что никто никогда не мог нарисовать, сказать или написать о еде настолько хорошо, чтобы в полной мере заплатить дань ее прелести.

Позднее именно подобные моменты этого дня Юджин будет помнить живо и с радостью: это было, как если бы он родился заново или заново открыл для себя мир во всей его красе. И кроме этого, одной из частей, элементом всей этой гармоничной картины триумфальной радости было то. как выглядели горы в тот день, когда молодые люди мчались в автомобиле по их склонам. И аромат в воздухе, такой мягкий, еще осенний, но уже с преждевременным дыханием мороза. И резкость, и дикая радость, и сила, и восторг, которые наполнили их сердца, их глотки, их жизни. Они ощущали победу, триумф, и непобедимую силу, и какое-то редкое, славное, фонтанирующее счастье, которое ждало именно их и которым, казалось, был пропитан тот день, волшебный, полный потрясающей торжественной музыки.

Вокруг них, над ними, под ними — в живом и сияющем осеннем воздухе, на порыжевшей осенней земле, в колоссальных силуэтах гор позади них, с их мягкими переходами оттенков (тусклые коричневые, сочные и печальные красные, темно-бронзовые, нежные желтые) — в грубой сырой глине, почве предгорья, в громадных бурых стернях хлопковых полей, в тысячах неосязаемых и невысказанных мелочей слышалось торжествующее дыхание триумфа и радости. Это было в конце октября: запах дыма носился в воздухе, запах горящих листьев, лай собаки, дымчато-красные и золотые, как цветочная пыльца, оттенки сочетались в сочном, выцветающем, печальном и ликующем свете дня. Где-то далеко на железной дороге раздавался стук огромных колес, плач свистка и звон колокола уходящего поезда.

И, наконец, бессмертный облик самой земли, с дышащими паром безграничными неровностями ее голубых просторов, с огромными и одновременно близкими массивными осенними горами. С ее надежными, уютными и знакомыми деревьями: соснами, дубами, каштанами, кленами и акациями, со знакомым и неказистым зрелищем красной глины под ногами… Незабываемая и неописуемая естественность этой земли, ее грубость, дикость, богатство, неухоженность, уродство, безграничная таинственность и полная изученность, и, наконец, ее одинокая, призрачная, чарующая музыка — странный дух времени и одиночества, который вечно парит над этой землей и который невозможно описать, но можно призвать с помощью коровьего колокольчика, чей звук разносит ветер по отдаленных долинах, с помощью одинокого свистка уходящего поезда или просто с помощью свистящего порыва ветра, который продирается через жесткие горные травы, когда приходит весна. Все это Юджин чувствовал, все это он познал еще в детстве и в то же время никогда не мог описать словами. А теперь он, казалось, знал и понимал все это так, как будто сам стал языком и словами о своей родине: он стал ее сыном еще более, потому что пробыл так долго вдали от нее, стал ее глазами еще более, потому что только сейчас увидел ее снова такой, как ее, должно быть, видели первые поселенцы на этой земле — видели с любопытством, с любовью, с признательностью.

И все же для него все эти моменты вдруг заговорили мгновенно, невыносимо, торжествующе — не о доме, возвращении, не о том, чтобы осесть на месте, а об одной лишь картине, которая навсегда была выжжена в его мозгу и с торжественной музыкой поднималась в его сердце. И эта картина представляла собой образ заколдованного города, где, казалось, его безумный волнующийся дух смог бы найти некую цель и некое торжество и о котором напоминало все на земле, даже те надежда и радость, рождавшиеся сейчас в его сердце.

Когда они спустились с горы и въехали в Южную Каролину, они уже были очень пьяны. На пыльной дороге из песка и глины, зажатой между какими-то хлопковыми полями, они остановили автомобиль и вышли в поле, чтобы помочиться. Хлопок был жесткий и сухой, с пушистыми коробочками, и его грубые коричневые стебли вставали безграничными ровными рядами. Посмотрев вниз, Юджин увидел старую знакомую, родную красную глину.

На одном краю поля, как будто бы очень далеко и одиноко, стояла негритянская лачуга, а за ней пустой участок, поросший сосняком. Теперь, когда рев мотора утих, на всю землю будто опустилась огромная, задумчивая тишина, сонный осенний дым и тепло, невероятно одинокое и скорбное, трагическое пророчество о скором приходе зимы и смерти, а еще — хранящее одинокую, печальную и ликующую тайну земли.

Юджин вытащил несколько крупных хлопковых стеблей из иссохшей красной земли, и радостно продел один из них через петлю на отвороте своего пальто, хотя стебель был длиной два фута и неудобно болтался. Затем он снова, пошатываясь, отправился в сторону машины, держа остальные стебли хлопка в руках, сел на сиденье и немедленно начал рассказывать своим спутникам о хлопке, произнося целую страстную тираду о горах, полях, хлопке и родной земле. Он пытался поведать им о Юге и о том, как стебель хлопка является своего рода символом Юга и молодых южан, хотя они все чувствовали и действовали так же, как молодые люди родом из любого другого места.

Но в тот момент Юджин пытался рассказать о тех годах, что он провел вдали от дома, и о своем возвращении, и как он снова открыл для себя свою родную землю, и что он был, слава богу, одним из них. Он говорил, размахивая стеблями хлопка, и видел всю суть того, что он хотел сказать, в этих стеблях. И все это, хотя и несвязное, пьяное, путаное, казалось ему настолько красноречивым и прекрасным, настолько правдивым, страстным и точным, что он начал плакать от радости, продолжая ораторствовать. А его спутники — они были, конечно, в восторге: они выли от смеха, с энтузиазмом подбадривали его, хлопали его по спине, пожимали друг другу руки и кричали: «Клянусь Богом! Слушайте, что он говорит!.. Давай, жги, сынок! Мы с тобой!.. Черт возьми, да ты горяч! Вот так, сынок!.. Продолжай в том же духе! Ура-а-а!»

Между тем Роберт ехал с огромной скоростью. Они мчались и мчались меж хлопковых полей по пыльным, песчано-глинистым дорогам, принимая визги женщин и крики мужчин (чьи автомобили, легковые и грузовые, они неизменно обдавали облаками желтой пыли, проезжая в опасной близости от них), за восторженные аплодисменты и ободряющие возгласы. Эта иллюзия только подстегивала их куражиться еще больше.

Результатом всей этой гонки было то, что они, наконец, ворвались в город и, наводя страх,