Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

пронеслись по центральной улице, даже не подумав сбавить скорость. Их уже ждали. Перепуганные люди названивали в полицию на протяжении последних пятнадцати миль их безумного путешествия, и теперь они внезапно были вынуждены остановиться, увидев кучу полицейских, которые выстроились поперек улицы в два ряда — крупных, краснолицых деревенских полицейских, — чтобы перекрыть им движение.

Первые восхитительные, сверкающие и дикие последствия алкоголя постепенно выдохлись, и, хотя они по-прежнему чувствовали себя полными мощи и первобытной разрушительной силы, кукурузное виски теперь догорало в их крови тупым, мрачным и жестоким опьянением. Юджин, казалось, видел очень ясно все объекты и фигуры — грубые лица полицейских, их неуклюжие, как чурбаны, тела, сонные и пыльные улицы в тепле осеннего дня.

Трава на газонах была тусклой, сухой и сморщенной; листва на деревьях поредела, пожелтела и стала сухой и мертвой; кучки опавших листьев шуршали в канавах, другие же листья быстрые порывы ветра гоняли туда-сюда по улицам, а потом они снова затихали неподвижно.

Роберт притормозил и остановился перед этой сплошной стеной крепкой сине-красной деревенщины: полицейские окружили их и тяжело полезли через борта автомобиля, двое оказались на подножках, двое — по одному с каждой стороны — уселись с Юджином на заднем сиденье, а еще один сел с Робертом и Эмметом Блейком на переднем сиденье.

— Ладно, ребята, — сказал один из них, по-доброму и достаточно небрежно, сочным, звучным и немного подвывающим голосом сельского жителя, — а теперь поезжайте-ка к полицейскому участку.

— Да, сэр! Так точно, сэр! — немедленно ответил Роберт кротко и послушно, с комичной пьяной готовностью. — Кстати, где он у вас тут, капитан? — уточнил он заискивающим тоном.

— Дальше по этой улице, по правой стороне от вас, — уточнил полицейский в своей протяжной деревенской манере, — пока не увидите второй поворот, а там будет стоять водоразборная колонка. Вот там поверните налево.

— Так точно, сэр! — сказал Роберт подчеркнуто сердечно, снова заводя машину. — Мы все тут впервые, знаете ли, — солгал он, как будто надеялся, что эта ложь поможет загладить их вину. — Мы не знаем, где здесь что.

— Ну-у-у, — протянул полицейский с какой-то вычурной сердечностью, — может быть, в следующий раз, когда вы вернетесь, вы сможете получше познакомиться с этим местом, — сказал он, подмигивая товарищам, и все они расхохотались. — Мы рады видеть вас, ребята, — продолжил он, все еще сохраняя это фальшивое добродушие в голосе. — Мы, знаете ли, уже наслышаны о вас, — сказал он, снова подмигивая своим товарищам, — и очень уж хотели с вами лично познакомиться.

Тут стражи порядка снова громко расхохотались, воздавая должное остроумию их оратора.

Все полицейские были крупными мясистыми мужчинами, с протяжными добродушными голосами и красными шеями. Они носили огромные ботинки с квадратными носами, пыльные черные фетровые шляпы военного образца с широкими полями и были одеты в довольно безвкусную и неряшливую форменную одежду, с лампасами из золотой тесьмы по бокам мешковатых брюк, с расстегнутыми нижними латунными пуговицами на толстых синих кителях, из под которых виднелись грязные рубашки, обтягивающие здоровые животы. Их лица были туповаты, но полны силы и энергии, безграничного и бессмысленного животного добродушия и в то же время безграничной и бессмысленной животной жестокости — стремительной, вулканической, убийственной. Она каким-то ужасным образом отражалась в их широких, тонкогубых, ужасно злобных ртах и сочеталась с удивительной живостью, сконцентрировавшей в себе все дикие и чувственные силы природы и поэтому находившейся уже где-то за пределами природы, как будто сверхъестественной в своих диких и бессмысленных качествах.

Юджин видел, как они обычно стоят без дела на перекрестках маленьких городов, огромные и неряшливые, помахивая своими дубинками в больших мускулистых руках, выражая своими большими красными лицами и широкими тонкими ртами безграничную жестокость и одновременно добродушие, и как толпы людей роятся вокруг них. Он слышал их протяжный подвывающий деревенский акцент, который воплощал весь простор их родной земли, и видел, как их медленные умы просыпаются навстречу бессмысленной и кровавой ярости.

Однажды в детстве он видел одного из них, тяжеловесного гиганта, такого огромного, что он переваливался из стороны в сторону, когда шел, и, казалось, заполнял всю улицу своими колоссальными габаритами, видел, как тот избил дубинкой до смерти пьяного старика, представлявшего собой маленький тощий воющий мешок с костями и хрящами. Он бил старика по голове, пока кровь не полилась по его редким седым волосам, она струилась сверкающими красными потоками по лицу и бороде, и казалось невероятным, что в таком маленьком старом человечке может быть столько крови, целые фонтаны яркой крови…

И эти огромные существа вызывали в уме Юджина историю этой земли и народа, чудовищную, дикую, неописуемую, тщательно замалчиваемую историю, которую он знал, и все знали, до самых корней и о которой он не мог говорить, но все-таки должен был когда-нибудь рассказать, или ему пришлось бы умереть. Потому что в этих мужчинах очевидно проявлялась не только дикая и бессмысленная энергия самой земли, со всем сопутствующим, что было первобытного, чувственного, плодородного, жестокого и добродушного — вся суть жизни, но также в них были страх, обида, ужас, который навалился на них своей колоссальной махиной, океаном безымянного, бросающего в дрожь страха, и сломил или уничтожил их души.

Двое полицейских, которые вскарабкались на заднее сиденье автомобиля и теперь сидели по бокам от Юджина, обладали как раз такими гороподобными фигурами, тяжелыми, но с какой-то нездоровой и уродливой мягкостью, мясистыми и жирными, без какого-либо намека на ту мускулистую поджарость и грацию, которая обычно бывает присуща молодым людям. Заднее сиденье автомобиля было слишком узким — это была новая спортивная модель, рассчитанная не более чем на четверых, и теперь огромные фигуры двух полицейских, зажавших Юджина своими телесами, внушали ему отвращение и омерзение.

Тем не менее чувство торжествующей власти еще не стерлось полностью из его души; и хотя он сразу понял, увидев, как полицейские выстроились поперек улицы, что они находятся под арестом и будут доставлены в городскую тюрьму, эта мерзкая перспектива не причинила ему никакого беспокойства. Наоборот, чувство пьяной радости было еще так сильно в нем, что все на земле казалось ему прекрасным, и даже все, что произошло, было замечательно. Он с радостью приветствовал новый опыт своего ареста и привода в тюрьму так, как будто ему очень повезло и ему выпал какой-то особый славный опыт, специально предназначенный для него. Его буйный восторг от жизни был так велик, что сейчас он даже любил этих проклятых полицейских.

Юджин взвыл от смеха, хлопнул их по широким спинам и положил руки им на плечи, говоря:

— Клянусь Богом,