Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

Когда они вошли, полицейские выстроили спутников Юджина перед внушительным постаментом, где сидел дежурный, а его самого осторожно поставили в стороне, прислонив к стене, как объект слишком редкий и драгоценный, чтобы мурыжить его вместе со всеми. После этого, когда крупный мужчина за столом мрачно и недоверчиво сверкнул на них глазами, один из полицейских, обращаясь к дежурному сержанту, указал на Юджина кивком головы и сказал своим звучным голосом:

— Вот этот вот верзила тут самый пьяный из всех.

И сидящий на троне главный полицейский бросил на Юджина мрачный взгляд с враждебным и подозрительным видом, абсолютно ясно говорящим, что ничего хорошего он от Юджина и не ждал.

Юджин на самом деле даже не понимал, насколько сильно он был пьян, пока не почувствовал спиной стену участка; а между тем он был пьянее, чем когда-либо в жизни. Он ощущал, как постепенно соскальзывает вниз по стене, потом рывком выпрямлял свои подгибающиеся колени, но тут же начинал медленно соскальзывать вниз по стене снова. Комната перед его глазами плавала, качалась и лишь ненадолго порой останавливалась, и все предметы то смазывались и таяли, то снова обретали свои обычные формы.

Тем не менее он осознавал, что полицейские обыскивали его и его спутников, хлопая их по карманам в поисках какого-либо оружия, изучая их кошельки и письма, чтобы опознать их личности, изымали у них часы… Они предъявили молодым людям несколько официальных обвинений, хотя некоторые из них, если честно, не имели к ним никакого отношения. Пьяными Юджин и его спутники, несомненно, были; нарушали порядок — ну, наверное, хотя им самим так не казалось; опасное вождение, конечно, тоже допустили, тут возразить нечего; но вот в сопротивлении офицеру полиции при исполнении они были до сего момента абсолютно, целиком и полностью невиновны.

Но именно таковы были обвинения, предъявленные им громко, зычно, с деревенским прононсом. И в торжественных голосах полицейских, и в той зловещей умелой манере, с которой они обыскивали молодых людей, будто они были бандой вооруженных головорезов, и во всем их поведении, которое отдавало заочной школой детективного мастерства, и наконец, в напыщенных провинциальных интонациях того полицейского, который указал на Юджина, говоря: «Вот этот вот верзила тут самый пьяный из всех», было что-то комичное и нелепое.

Но в их ощущении собственной силы, в упорной и почти заговорщической манере, с которой они сплотились воедино против молодых людей, оставив свое добродушие и веселье, что до сих пор им были присущи, было что-то уродливое и отвратительное, что-то жестокое, деревенское, неразумное, что сделало их самих похожими на банду. Их поведение однозначно сказало молодым людям, что «уж теперь-то они были в полной власти» полиции, что они были «опасные чужаки», а значит, по умолчанию подозреваемые в чем угодно, что им надлежало молча и покорно склонить головы перед тиранией местной неприступной и непобедимой для них власти.

Наконец, громкие пафосные формальности с предъявлением обвинения были закончены, сержант нацарапал в своей книге все необходимое, а главный полицейский поднял голову и строго приказал:

— Ну ладно, ребята! Берите их и закрывайте в камеру!

После этого молодых людей провели обратно по коридору в большое помещение высотой в два этажа, с кирпичными стенами, цементными полами и двумя рядами грязных зарешеченных окон. Через окна лился серый, холодный свет; все помещение создавало общее ощущение какой-то сырой и липкой тьмы, отличаясь жесткой, четкой и прямоугольной новизной стали и цемента, которых не было в других комнатах; казалось, что тюрьма была более поздней постройки, то есть впоследствии пристроена к участку. В этом помещении было несколько рядов камер, поднимающихся ярусами до самого потолка. Когда они вошли, все было тихо, но буквально через секунду пьяная негритянка в одной из камер заорала и принялась метаться и рыдать, тряся прутья решетки своей камеры, как сумасшедшая обезьяна. Крутом стоял мерзкий зловонный запах застоявшихся фекалий, смешанный с запахом дегтярного дезинфицирующего средства и с примесью более резкого едкого запаха какого-то аммиачного раствора.

У первого ряда камер они остановились, и полицейские, державшие Роберта и Эммета Блейка (только теперь Юджин с огромным удивлением обнаружил, что Китчина с ними не было), открыли двери камер под номерами два и три и засунули Блейка и Роберта в них. Как понял Юджин, последняя, крайняя камера в ряду была предназначена для него, и он послушно стоял, слегка придерживаемый одним из полицейских, пока другой собирался отпереть дверь.

Вдруг, когда дверь распахнулась и Юджин шагнул в камеру, его зрение несколько прояснилось, и он увидел молодого негра, стоящего в камере, рядом с выступающей из стены железной кроватью. Негр глядел в его сторону с крайне испуганным выражением на лице, что предполагало, что он спал на этой кровати и был грубо разбужен шумом, который они наделали своим появлением.

В то же мгновение одна-единственная маниакальная и непреходящая мысль загорелась в воспаленном пьяном мозгу Юджина. Он решил, что его подселили к этому негру потому, что тюрьма была переполнена и не хватало свободных камер, а потом развил свою мысль — и именно это заставило его так обезуметь, и именно это он нашел особенно невыносимым, потому что, как сказал полицейский, когда привел молодых людей, «этот верзила самый пьяный из всех», и они, должно быть, решили, что он слишком пьян, чтобы заметить негра или придать значение той шутке, которую полицейские с ним сыграли.

По этой причине — и только по этой причине — он поступил так, как поступил. Что касается самого по себе негра, Юджин не испытывал никакого недовольства по его поводу, но чувство стыда и позора затопило его всепоглощающим потопом, когда он увидел камеру и понял, что он должен сидеть в ней, будто зверь в клетке; это чувство было настолько велико, что ему было бы все равно, с кем он вынужден разделить эту камеру, если бы это отвечало обычаям страны — делить ее таким образом. Но не в обычаях его страны было помещать белого в одну комнатушку с негром, и он знал это. Чувство, что сейчас полицейские его обдурили, воспользовались его пьяным состоянием и что с ним обращались менее справедливо, чем с другими, так сильно задело его обезумевшую гордость, что он повернулся и пнул железную дверь, саданув ею прямо в лицо полицейскому, который как раз собирался ее закрыть.

Затем он попытался выйти из камеры. Когда он это сделал, прибежали два больших краснолицых полицейских,