Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

этом краю каждый знает ее семью: ее братья здесь, в городе, — уважаемые деловые люди, а всего ее родственников несколько сотен: фермеры, владельцы магазинов, плотники, старьевщики и все такое прочее — все люди подобного склада Ну, они все хорошие, честные, приличные, уважающие себя парни, никто не может сказать, что они не таковы, но среди них нет и никогда не было ни одного писателя; как, впрочем, ни одного врача или законника. Возможно, затесались один или два проповедника, помнится, дядя Юджина, Баском, был священником и тоже очень образованным человеком. Вечно совал свой нос в книгу и, кстати, тоже учился в Гарварде, и все такое. Да, и теперь-то припоминается, что у дяди Баскома всегда были странные понятия о жизни, как и у этого мальчика. Ему даже пришлось покинуть лоно церкви, вы знаете, потому что выяснилось, что он агностик, а еще он вечно писал стихи, ну и все такое прочее. Ну, и этот парень, Юджин, очевидно, из того же теста — большой любитель книжек, но без какой-либо практической жилки. И нам кажется, что лучше всего ему будет найти работу учителя в школе, или, может быть, журналиста в газете — это занятие ему подойдет, или, может, лучше бы он вообще изучил юриспруденцию».

Вот такое в их умах складывалось мнение по этому вопросу. И все-таки сам этот довод, который они вывели: что Юджин был ровно таким же человеком, как и все остальные, не далеким, не выдающимся, и не таинственным, — на самом деле был главным доводом в его пользу, просто ни один из них не мог этого разглядеть. Ибо в то время, как они думали, что в нем не было ничего удивительного или мистического, он верил, что оно было; и ни один из них не мог понять, что его самый большой плюс, его главное преимущество из всех, что у него имелись, было то, что он вырос из той же почвы и был наделен той же кровью, костями, характером и страстью, как и все остальные. Если бы они только знали, что на самом-то деле Юджин прочитал столько книг не потому (как все они думали), что он был по натуре книжным червем, а по той же причине, по какой его мать была без ума от собственности, от владения чем-нибудь. Она все время говорила, думала, переживала и мечтала о недвижимости, и хотела иметь в собственности всю землю; и точно так же сам Юджин хотел, чтобы вся земля принадлежала ему. С другой стороны, страсть, которая заставляла его читать книги, была той же самой, что заставляла его братьев и сестер постоянно суетиться и перемещаться туда-сюда, подкидывая дрова в топку собственной неугасимой страсти и волнения, и которая заставляла их постоянно, со всеми и обо всем болтать, пока они не вызнавали все подробности о жизни всех мясников, пекарей, торговцев, юристов, врачей, владельцев греческих ресторанов и торговцев итальянскими фруктами в городе.

Если бы они понимали это, что в нем были те же самые черты, что и во всех остальных родственниках, они бы поняли и его желание стать писателем, и даже те проблемы, с которыми он сейчас пытался разобраться и которые казались в тот момент столь катастрофичными и позорными для Юджина, они на самом деле не сочли бы столь уж серьезными. Ведь все они, и его отец, и один из его братьев, и несколько других его родственников, сталкивались с теми же проблемами, и это не вызывало удивления у остального семейства. Но теперь, когда в такую ситуацию попал именно он, — тот, на кого они смотрели как на ученого, на книжного червя, — это было все равно, как если бы какой-нибудь высокий церковный чин был пойман во время рейда в публичном доме!

Наконец, позже Юджин мог бы отыскать некоторую печальную иронию в том, что, если бы он только был в состоянии осознать и описать все это, его семья была превосходнейшим, готовым к употреблению образцом для пьесы: в одном этом конфликте между ними была сконцентрирована вся суть и энергия человеческой драмы. И что было самым потрясающим и самым важным, так это то, что все они — члены его семьи — были полны страсти, энергии, надежды и глупости, присущих именно живым людям. Дураки и ангелы, невиновные и виноватые одновременно, их нельзя было ни только превозносить, ни только обвинять, они состояли всего лишь из крови, костей, костного мозга, страстей, чувств, воплощенное роение и сплетение жизни и всех ее ошибок, такие абсолютно цельные, такие великолепно живые!

Что касается воображаемых несчастий и лишений молодого художника в его споре с унылыми и жестокими филистерами, это, как он позже понял, не имело ничего общего с истинной драматургией и вообще не стоило даже выеденного яйца — оно имело не большую ценность, чем корявые студенческие пьесы, написанные в классе профессора Хэтчера, в которых действовали некие театральные формулы жизни вместо самой жизни.

О нет! Конфликт, комедия, трагедия, боль, гордость, глупость, ошибка были бы точно такими же, если бы Юджин мечтал стать летчиком, или водолазом, или строителем мостов, или профессиональным носильщиком гробов на похоронах, или железнодорожным инженером… да кем угодно! Это было исследование самой жизни во всем ее ошеломляющем богатстве, и оно было прямо у него в руках, но он не мог видеть его, не мог использовать его. Вместо этого он отправился бродить и искать вдохновение по бесплодным старым борделям подмостков, принимая поверхностные бойкие выжимки поддельных чувств за самую плоть и форму реальности. Впрочем, такую ошибку совершил бы (и совершал) каждый молодой человек, который когда-либо жил на этой земле.

Письмо наконец пришло одним непрекрасным серым днем в конце октября; и тут же, как только он открыл конверт и прочитал первые слова «Мы сожалеем…», его жизнь стала серой, как этот серый день, и он подумал, что у него никогда уже больше не будет ни сердца, ни надежды, ни познания живой радости труда. Его плоть умирала, холодела, болела, но он читал гладкий, полный фальши текст письма с бесстрастным лицом, с которым люди обычно получают плохие новости, и даже пытался увидеть в нем намек, тонкую ниточку надежды, высосать из пальца нечто вроде скудного и безнадежного утешения из злых, но масленых слов: «Мы с нетерпением ожидаем и с большим интересом прочтем вашу следующую пьесу и очень надеемся, что вы отправите ее нам, как только она будет закончена…»; «Мнения членов нашей комиссии разделились: четверо голосовали за