Том 2(1). О времени и реке. Роман (начало) - Томас Клейтон Вулф

несчастного характера Хелен: она могла быть щедрой, доброй и ласковой, а уже в следующую минуту резко стать злобной, критикующей, исторгающей потоки оскорблений. На самом деле это были всего лишь признаки безумия и волнения ее большой, измученной, но очень щедрой души. Так, она бушевала и обрушивалась на мужа за то, что он «слоняется по дому», говоря ему что-нибудь вроде: «Бога ради, неужели меня никогда не оставят в покое? Неужели я никогда не получу ни единой минуточки покоя и тишины? Ну почему вы все так и вьетесь вокруг меня каждую секунду моей жизни? Во имя Господа нашего, Хью, уходи! Уходи! Уходи! Оставь меня в покое на несколько минут, прошу тебя!» К этому времени ее голос становился надтреснутым и резким, дыхание учащалось, делалось хриплым и почти переходило в истерические рыдания. При этом она могла столь же жестоко терроризировать мужа, думая, что он ведет себя «неправильно» и «несправедливо» по отношению к ней, если вдруг воображала, что он отдает слишком много времени своему бизнесу, второпях проглатывая еду, читая книги вместо того, чтобы внимательно выслушивать ее тирады, или чересчур много времени проводя вне дома.

Бедная, измученная и несчастная душа, со всем ее величием, доблестью и любовью, которые Юджин так хорошо знал! После смерти отца она не нашла никакого лекарства для облегчения своего колоссального, непрерывного, безумного волнения, никакого наставника или спасителя, который бы подсказал ей, что, для того чтобы совершить чудо спасения, надо уделить внимание самой себе. И тогда ее безумие обернулось против нее и выплеснулось в мир, одновременно требуя одиночества и не будучи в состоянии вынести его хотя бы три дня подряд; требуя мира и покоя, избавления от собственной ярости, освобождения от собственной несправедливости. И именно по этой причине, потому что ее собственное волнение и безумие постоянно заставляло ее выступать против всего мира, неделю прославляя что-нибудь, а уже на следующей неделе осуждая и проклиная то же самое; постоянно обвиняя жизнь и людей в том, что они чем-то причинили ей боль или поступили с ней неправильно, хотя на самом деле неправильно поступала она сама, — именно по этой причине, более чем по любой другой, Хелен теперь набрасывалась на Юджина, обвиняя его перед матерью.

И потому, что Юджин был нанизан на те же самые нити, слеплен из той же глины, вырезан из того же материала, того же вида и качества, он стоял в зале, слушая сестру, и лицо его кривилось и багровело, он дрожал от ярости, его сердце и все органы болели и дрожали от отвратительной серой тошноты безнадежности и отчаяния, его горло перехватило от нестерпимой обиды, когда он услышал голос Хелен; и он бросился на кухню, чтобы как следует поругаться с ней и матерью.

Но прежде заговорила Элиза.

— Ну, на самом деле, — он услышал, как его мать сказала дипломатично, с надеждой, но каким-то непостижимым образом это лишь усилило его гнев и раздражение. — Ну, пока что… пока что… — сказала она, — давайте подождем и посмотрим! Давайте подождем и посмотрим, что там будет с этой пьесой. Кто знает, может, завтра они скажут, что берут ее. Может, в конце концов, все будет в порядке!

— Все будет в порядке! — Юджин почти кричал, ворвавшись к ним в кухню в этот момент. — Проклятье, вы правы, все будет в порядке. Я вам скажу, как именно все будет в порядке, — он задыхался, его легкие, казалось, бились об ребра, как будто он долго бежал вверх по крутому склону. — Вот если я стану каким-нибудь чертовым агентом по недвижимости, то все будет в порядке! Если я стану каким-то дешевым адвокатом, то все будет в порядке! Если я стану каким-то проклятым мошенником, который просиживает штаны в банке, наживаясь на всех ваших денежках, которые вы заработали, то все будет в порядке? Да? — прорычал он, чувствуя, что его речь бессмысленна и несогласованна, но не в состоянии выразить правильно все то, что он хотел сказать, что разгоралось в нем, выливаясь волной горячей, удушающей обиды. — О да! Большой человек! Великий человек! Великий мастер! Типа, например, этого вашего мистера Скрупа Пеграма — президента крупного банка, вот так уж точно было бы все в порядке, не так ли? — вскричал он задыхающимся и дрожащим голосом. — Вы бы встали на карачки и поползли к нему, если бы он заговорил с вами, не так ли? О, спасибо вам огромное, мистер Пеграм, что оказали мне честь и дали возможность вложить мои деньги в банк, так что теперь вы можете раздать их в виде кредитов куче мошенников, занимающихся какими-то чертовыми махинациями с недвижимостью, — он усмехнулся, в ярости пародируя услужливый, ноющий тон. — Благодарю вас, сэр, — продолжал он, и, несмотря на то что его речь была скомканной и нелогичной, мать немедленно поджала губы сердито и возбужденно, а ширококостное лицо его сестры покраснело от гнева.

— Ну ладно, — строго сказала мать, направляя на него свой указательный палец, — я хочу сказать тебе кое-что! Ты можешь глумиться над всем, чем угодно, дорогой мой сэр, можешь что угодно говорить про Скрупа Пеграма, но это человек, который всю свою жизнь работал не покладая рук, чтобы заработать то, что он сейчас имеет…

— Да, — с горечью сказал Юджин, — а также чтобы поиметь все то, что заработали вы. Потому что именно этим все и кончится.

— Он шел своим путем с самого детства, — продолжала Элиза строго и наставительно, — и никто никогда не делал ничего за него, потому что я точно знаю: в его семье не было никого, кто мог бы обеспечить ему хоть какую-нибудь протекцию, хоть какую-нибудь помощь. Всего, чего он добился, он добился сам, без посторонней помощи и, кроме того, — продолжала мать суровым, убеждающим тоном, — без образования! Да-да, он и трех-то месяцев в школе не отучился! А сегодня он имеет такую репутацию, такое уважение общества — не меньше, чем лучшие люди из тех, кого я знаю.

— Ну да, а еще он собрал большую часть денег этого твоего общества, — вскричал Юджин.

— Ты бы лучше помолчал! — возразила Хелен. — Если бы я была на твоем месте, я бы рта не раскрывала! Не критикуй других людей, пока не докажешь, что в тебе что-то есть, что ты можешь сам зарабатывать, — сказала она.

— Да ты! Да вы! — задыхался Юджин. — Я покажу вам! Говорите обо мне гадости у меня за спиной, да? Вот вы какие! Хорошо! Подождем и посмотрим! Я покажу вам! — продолжал он сдавленным, дрожащим шепотом, полным ярости и