Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

Сказав это, он порывисто двинулся прочь и исчез. Сначала прислушиваясь к мужественной речи своего сына, я задавался вопросом, что в нем говорит — горячее сердце или холодная рассудительность? Холодной рассудительности не сложно подражать языку мужества и делать вид, что она идет на величайшие жертвы, тогда как совершенно не нуждается в каких-либо усилиях для этого подвига. Но я взглянул на лицо Шарля и позабыл о своих сомнениях. Его голос соответствовал тону его речи: он слегка дрожал, но в целом был тверд, серьезен, решителен и возвышен. Лицо же его было искажено горем. На нем выражалась вся его душевная мука, которую ничем нельзя было замаскировать. Взгляд его горел, лицо побледнело и поблекло. Он несколько дней отсутствовал в Пресбурге, теперь его вид свидетельствовал о том, что за время своего отсутствия он не спал и не ел. Он мог говорить о благородстве, с которым он готов отказаться от Пандоры, но я видел, чего ему стоило это благородство и чего еще будет стоить. Искренний, великодушный Шарль! Я сомневался, сможет ли он пережить эту разлуку, если только события не примут обратный поворот.

Как только он покинул нас, я принялся утешать Пандору. Я поклялся ей, что, несмотря на временные размолвки, я еще стану свидетелем ее союза с ее любимым шевалье. Я заверил ее, что не успокоюсь, пока не заставлю Дамвиля выслушать меня и поверить искренности моего рассказа.

Сколько всего я мог сказать Дамвилю во время только что описанной сцены, но мое положение самым жестоким образом обрекало меня на молчание! Я мог бы сказать: «Ты называешь себя моим защитником, моим благодетелем и опекуном, в действительности же наши отношения являются полной противоположностью нарисованной тобой картины. Мне не нужна твоя защита, при желании я сам могу стать защитником всего мира. Я предуготовляю огромное благодеяние тебе — твой коварный друг, каким ты его считаешь, позабыл о всех удовольствиях и посвятил все свои мысли тебе, чтобы безоговорочно доказать свою дружбу».

Я мог бы сказать и более того. Я мог бы сказать: «Я — твой отец. Я не ношу в своем сердце ни единого намерения, ни единого желания, которые бы противоречили твоим. Я люблю тебя более чем отцовской любовью, я испытываю к тебе все те чувства, которые питал к твоей безупречной убиенной матери. Я стремлюсь лишь к твоему счастью. Ты для меня весь мир, и даже более того. Какими бы редкими и широкими ни были мои возможности, я отказался от них, я позабыл их и думаю лишь о тебе».

Трудно себе представить более веское подтверждение того, насколько я был несчастлив, чем только что приведенные мною слова. Как я уже говорил, я обладал человеческим обликом при полном отсутствии человеческой сущности. Я был наделен даром речи, но не мог искренне воспользоваться ею. Я был абсолютно одинок, я был отделен непреодолимым барьером от всех остальных людей. Никто не мог меня понять, никто не мог мне посочувствовать, никто не мог даже отдаленно догадаться о том, что творилось в моей душе. Я мог пользоваться словами, я мог обращаться к себе подобным, я мог вступать с ними в беседы. Я мог рассуждать о тысяче мелочей, присущих миру, я мог говорить обо всем, кроме своих чувств. Именно это, как и темница Бетлема Габора, было истинным одиночеством. Упаси Бог кого-нибудь последовать по моим стопам и стремиться к овладению философским камнем!

Шарль де Дамвиль снова уехал из Пресбурга, едва покинув беседку. Я получил эти горькие сведения, когда справился о нем во дворце. Не колеблясь ни минуты, я решил, что последую за ним. Во что бы то ни стало мне надо было догнать его, все самое важное для меня зависело от этой встречи. Однако подготовка к путешествию, хотя и осуществлялась со рвением, неизбежно задержала меня на несколько часов. Я постоянно шел по его следу, но догнать его не мог: судя по всему, у него были столь же веские основания бежать, как у меня догонять. Он следовал по берегу Дуная к истокам этой прославленной великой реки.

Я достиг перехода через Рейн и уже находился на границе с Эльзасом. Но тут я потерял все следы Шарля — сколько я ни спрашивал, никто не мог мне сообщить каких-либо сведений. Он не переходил через реку, не видели его ни слева, ни справа вдоль по течению. Я был разочарован, я был в отчаянии, я был убит. Что мне было делать? Мог ли я вернуться к Пандоре? Что я мог сказать этому восхитительному созданию, которому внушил уверенность в себе? Мог ли я ее оставить в мучительном состоянии неведения, которое должно было воспоследовать, если бы она не получила никаких сведений ни от меня, ни от своего возлюбленного?

Думаю, никогда еще я не был столь искренне опечален, как при этом горестном стечении обстоятельств. Проклятие философского камня самым роковым образом преследовало все мои замыслы, обращая в прах все мои усилия. Результат был одинаковым вне зависимости от размаха моих намерений. И тогда, когда я в полной безвестности жил в Мадриде, и тогда, когда я решил стать опекуном и отцом венгерского народа, и теперь, когда из самых целомудренных побуждений я пытался обеспечить достойное состояние своему единственному сыну, что позволено любому, меня постоянно преследовал злой гений, уничтожавший все, к чему я прикладывал руки. Я вмешался в отношения двух верных влюбленных: какие бы неудачи ни преследовали их, сколь существенными ни были бы препятствия на их пути к счастью, без моего рокового вмешательства они бы обрели его, тем паче что зачастую препятствия способствуют укреплению верности и постоянства. И если превратности судьбы их и разделяли пока, они тем не менее понимали друг друга и черпали радость во взаимном доверии и привязанности. Это утешение всех печалей и разочарований я и уничтожил. Я знал, что скоро между ними разверзнется пропасть, а пока на этом месте стоял я, как непобедимая сила отталкивания, таящаяся в кладовых природы, препятствуя какому-либо возвращению влюбленных друг к другу.

Глава XIV

Картина, рисовавшаяся моему воспаленному воображению, однако, не подтвердилась. После длительных бесплодных поисков и опросов я, к полному своему изумлению, узнал, что Шарль, достигнув Фрибурга, повернул обратно и снова двинулся к столице австрийской Венгрии. Это было событием из того разряда, которые опровергают все