Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

При таких обстоятельствах мне не оставалось ничего другого, как последовать примеру своего сына и подобно ему вернуться в Пресбург. Я все еще надеялся если не поспособствовать, то стать свидетелем примирения Шарля и Пандоры. Настроение мое улучшилось, надежды на будущее стали более лучезарными при мысли о том, что эти добродетельные и достойные возлюбленные наконец окажутся заключенными в стенах одного города. Добавьте к этому, что мой венецианский поверенный еще не заявил о себе в Пресбурге и что лишь я мог встретить его там, к тому же было ясно, что дело его не может быть благополучно доведено до конца без моей помощи.

Я снова въехал в город, которому Пандора была обязана своим рождением. Шарль де Дамвиль опередил меня на несколько дней. Я бы без промедления поспешил в его апартаменты, если бы не письмо, обнаруженное мною, от Бенедетто Кабриеры из Венеции, в котором сообщалось, что он уже прибыл в Пресбург и, для того чтобы избежать каких-либо подозрений, поселился в отдаленной части города. Наведя справки, я в некоторой степени остался удовлетворенным тем, что сын мой вернулся к прежним занятиям и не проявляет намерений снова покинуть столицу. Поэтому я счел свою встречу с Кабриерой более насущной, чем разговор с Шарлем. Хотя я искренне стремился к беседе с ним, она меня в то же время страшила. Она могла потребовать самого трезвого расчета и тщательнейшей осторожности, дабы действенно послужить преследуемым мною целям. Я получил достоверные сведения о том, что Шарль не вступал в объяснения с Пандорой. Поэтому я решил, что мои усилия станут последним толчком в этом деле. Я хотел, чтобы все шло по порядку и Пандора в полной мере получила бы свое наследство, прежде чем на сцене появлюсь я. С Кабриерой у меня не возникло никаких сложностей. Документы, подтверждающие его рассказ, мы подготовили еще в Венеции, и теперь я удостоверился, что он так убедительно рассказывает свою историю и столь сообразно подкрепляет ее свидетельствами, что она ни у кого не сможет вызвать ни малейшего подозрения.

Как только Кабриера открыл свое дело самым заинтересованным в нем сторонам, я туг же отправился к прекрасной и очаровательной племяннице Надасти. Как только я вошел в ее покои, я был потрясен невероятной переменой, происшедшей в ее обличье. Вся воздушность, веселость и живость, когда-то столь изысканно украшавшие ее, исчезли. Розы ее щек поблекли и уступили место изящной, но болезненной бледности. Ее руки, хотя и отличались белизной, раньше были округлыми и источали здоровье. Теперь они истончились и стали мертвенно-бесцветными. Глаза ее ввалились, а веки покраснели от слез. Все эти перемены произошли за те пять недель, что минули со дня моего отъезда. Я был настолько потрясен ее видом, что невольно застыл и с трудом удержался от слез. Было совершенно ясно, что сердце ее пронзено стрелой, которую безболезненно может вынуть лишь одна рука на свете. Когда я приблизился, она приподняла свою горестно опущенную прелестную головку и в отчаянии всплеснула руками.

— Подойди ближе, мой дорогой Анри, — промолвила она. — Я рада видеть тебя, хотя ты оказался моим худшим врагом, погубившим мой мир и покой. Но твои намерения, мой добрый мальчик, мой брат — так я буду всегда тебя называть, — были благими и невинными. Но, увы, Анри, ты ввел меня в заблуждение: ты призывал меня перестать отчаиваться, меж тем каждый день приносит новые причины для отчаяния.

Я спросил, виделась ли она с шевалье после его возвращения в Пресбург.

— Лучше бы я его не видела, — ответила Пандора. — То, что произошло, еще хуже запрета видеть его. Я встречаю его каждый день в покоях своей тетушки. Непосвященный решил бы, что он ни стремится к встречам со мной, ни избегает их. Он ведет себя со мной с холодной и сдержанной учтивостью. Он не просит у меня о встрече и мне не дает возможности перемолвиться с ним с глазу на глаз. О Д’Обиньи, я вижу теперь, что лишилась его навсегда. Когда он бежал от меня, когда он искал укрытия вдали, каким бы ни было жестоким его поведение, оно говорило о том, что я ему небезразлична. Теперь же он проходит мимо с суровым равнодушием; он полностью изгнал меня из своего сердца. Воистину, брат мой, этого удара мне уже не снести, и я чувствую, что никогда не оправлюсь от него.

— И при этом шевалье выглядит довольным? — вскричал я. — Не проявляет ли он признаков истощения и подавленности?

— О, прочь, сладкоречивый обманщик! — воскликнула Пандора. — Не тешь меня пустыми надеждами, не обольщай бессмысленными упованиями! Дамвиль не кажется счастливым или довольным. Но ты слишком часто вводил меня в заблуждение, и уготованные тобой разочарования оказались для меня слишком разрушительными. И теперь я нахожу горькое удовлетворение в непоколебимом отчаянии.

Впрочем, ты, Анри, — продолжила она, — вероятно, еще не знаешь о самом последнем и самом жестоком несчастье, обрушившемся на меня. Мой дядя был одним из путешественников, участвовавших в завоевании Перу; он умер и неожиданно оставил мне состояние, которое ставит бесприданницу Пандору на одну ступень с богатыми наследницами самого великого пфальцграфа. В течение долгого времени отсутствие состояния было единственной препоной, стоявшей на моем пути к счастью. Теперь же, когда бедность перестала быть для меня обузой и богатство мне более не нужно, я получила это наследство. Ты не можешь себе представить, сколь болезненна эта насмешка судьбы, этот дар роскоши, принесенный на алтарь отчаяния.

Я попытался обнадежить Пандору, но она продолжала упорно отвергать мои утешения. Однако я не слишком усердствовал, ибо после возвращения моего сына я полагал, что вскоре смогу предложить ей нечто более существенное, чем пустые догадки и предположения. На следующий день после этого разговора я отважно отправился к шевалье. До этой поры я избегал встречи с ним после нашего возвращения в Пресбург. Теперь я был преисполнен намерений заставить его выслушать себя; я собирался самым серьезным образом убедить его в собственной невиновности и в постоянстве его возлюбленной, я хотел показать ему, в какой степени полученное Пандорой наследство способствует осуществлению их взаимных желаний, и, наконец, предложить ему любой залог искренности моих заявлений вплоть до собственного исчезновения навсегда из его жизни и жизни прелестной Пандоры.

Когда я увидел своего сына, его вид и состояние вызвали во мне прилив сострадания. Не