Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

стану их описывать. Довольно и того, что они безоговорочно доказывали глубину и неподдельность чувств, которые он испытывал к своей возлюбленной. Страдания их различались лишь по форме выражения, а не по силе: она была беззащитна, изящна и поистине женственна в своем горе, он, несмотря на всю его тяжесть, сносил свои муки с самообладанием героя и воина. Самые жестокие страдания, казалось, заставляли его испытывать презрение к себе, и, несмотря на предпринимаемые им нечеловеческие усилия, вид его оставался спокойным, а величие духа сообщало его лицу ровный благородный румянец.

Как я уже сказал, я намеревался заставить его выслушать себя. Однако мои расчеты не оправдались. Несмотря на свою подавленность, в которой он пребывал последнее время, стоило ему увидеть меня, как он со свирепым и грозным видом, поразившим меня, двинулся мне навстречу.

— Как, вы все еще на свободе?! — вскричал он. — Вас не упекли еще за решетку?

— За решетку? — изумленно переспросил я.

— Да, за решетку. Если такой негодяй, как вы, будет разгуливать на свободе, разве могут находиться в безопасности законы и имущество людей?

— Боже милостивый, чем объясняется твой гнев? — осведомился я. — Я знаю, что ты считаешь меня своим личным врагом, разрушившим твое счастье. Но даже когда ты впервые обвинил меня в этом преступлении, ты обращался со мной менее жестоко и презрительно, чем сейчас.

— Я не стану снисходить до объяснений. Прочтите это письмо. Я получил его во Фрибурге. Именно оно заставило меня вернуться от границ Франции к месту нашей нынешней встречи.

Я взял письмо. Содержание его было следующим:

«Дорогой друг, вы позволите мне так вас называть, поскольку именно мне, и только мне, вы доверили свои ближайшие намерения и историю своей несчастной любви к прекрасной Пандоре. Рассказанное вами убедило меня в том, насколько она недостойна вашей любви и как низко она повела себя по отношению к вам. Однако и вы почувствуете к ней сострадание, когда узнаете, кого она столь незаслуженно предпочла. Знайте же, что негодный Д’Обиньи — не кто иной, как пресловутый Шатийон, подлый самозванец, в результате усилий которого год тому назад турецкие провинции Венгрии избегли поражения от христианского оружия. К тому же этот человек колдун, обладающий или делающий вид, что обладает философским камнем. А потому он вдвойне заслуживает смерти, во-первых, как предатель, перебежчик и союзник врагов христианской веры, а во-вторых, как чернокнижник, продавшийся дьяволу.

Я получил эти сведения из самых достоверных источников. Солдат из моего отряда, недавно бежавший из турецкой тюрьмы, опознал его сразу, как только увидел. Мне довелось находиться рядом с ним, когда он неожиданным восклицанием обнаружил свое открытие. Я сразу подумал, что это обстоятельство может оказаться для вас немаловажным, а потому, отведя солдата в сторону, я велел ему никому не сообщать о случившемся. А для того чтобы увеличить сохранность тайны, я перевел его в гарнизон, расположенный вдали от Пресбурга; сам я также не сообщал об этом ни одному человеку, полагая, что вначале мне следует узнать ваше мнение и в дальнейшем действовать так, как вы сочтете нужным. Мерзость этого человека не знает границ и выше всяческих порицаний. Этот самый тип, которого вы освободили из недр земли и щедро одарили всеми мыслимыми благодеяниями, коварно завоевал ваше доверие, скрывая, что является вашим страшнейшим врагом, а именно — предателем Шатийоном. Его соблазнение вашей избранницы вполне согласуется с его предшествующими поступками и последующей лживостью поведения.

Спешу добавить, что в тот самый день, когда я сделал это открытие, Шатийон-Д’Обиньи исчез из Пресбурга, и мне никакими способами не удалось выяснить, куда он направился. Никакими человеческими средствами он не мог узнать о моей осведомленности. Воистину, тщетно пытаться строить какие-либо догадки относительно столь таинственного и непредсказуемого типа.

Ваш преданный друг

Эндрю, граф Батори».

— Ну же, сударь, — промолвил Шарль, заметив, что я закончил изучение письма, — что вы скажете теперь? Пока я считал вас всего лишь счастливым возлюбленным Пандоры, каким бы коварным и бесчестным ни было ваше поведение, я ограничился тем, что предпочел уйти. Я не мог быть справедливым судьей в собственном деле. Когда дело касалось только меня, я не мог полагаться на собственное мнение о вашей порочности. За некоторое время до этого я получил приглашение от герцога д’Омаля35, набиравшего мужественных и отважных дворян для сопровождения Марии Шотландской в пределы ее варварского государства36. Вначале я отказался, а потом принял приглашение и двинулся в Париж, чтобы присоединиться к нему. Однако во Фрибурге я нашел дожидавшееся меня письмо и повернул обратно. Как низко ни пала в моих глазах Пандора, я решил, что никогда не смогу ее отдать бесславному Шатийону.

Я тронулся назад. По дороге из Фрибурга меня то и дело настигали вести о вас. Я вернулся в Пресбург, и вскоре вы вновь появились в нем. Какие еще злодейства вы замыслили? Какие еще козни вы лелеете? Сегодня утром я согласился с мнением графа Батори и решил, что вы должны быть переданы в руки правосудия. Так почему же вы до сих пор не за решеткой?

Когда я задумываюсь о таинственности и непроницаемости вашего характера, то теряюсь в догадках. Говорят, вы колдун, посвященный в святотатственные секреты алхимии и эликсира жизни. В таких случаях обычные законы человеческой рассудительности и благоразумия не годятся: наимудрейший оказывается простофилей и наиблагороднейший ощущает, что из-под ног у него выбита почва. Откуда мне знать, не вызвана ли перемена чувств Пандоры магическими заклинаниями, тогда она скорее заслуживает сострадания, чем суда. Откуда мне знать, не является ли родственное сходство наших черт и внезапная пылкая нежность, зародившаяся во мне к вам с первой встречи, следствием самого отвратительного колдовства? Колдовство размывает все принципы и все законы человеческих поступков, извращает великодушные порывы и благородство, делает жизнь отвратительной и невыносимой.

Это причиняет мне больше всего страданий. У меня был отец, которого я нежно любил, — он стал приверженцем этого дьявольского искусства. У меня была мать, образец совершенства, — мой отец погубил ее. Все страдания, когда-либо обрушивавшиеся на меня, черпали свой источник в алхимии и колдовстве. И сейчас, когда я вижу перед собой презренного Шатийона, я чувствую, как вновь открываются давно затянувшиеся раны моей души и из них начинает сочиться кровь. Я обрел мир и покой. И теперь ядовитая чума, отравившая юные годы моей жизни, вновь возвращается ко мне. Исчезни, презренный, трижды проклятый негодяй, чтобы я больше никогда тебя не видел!

Но каким бы