Сен-Леон: Повесть шестнадцатого века - Вильям Годвин

подлецом ты ни был, — продолжил Шарль, видя, что я собираюсь уйти, ибо какие-либо объяснения с моей стороны были бесполезны, — каким бы подлецом ты ни был, что ты намерен предпринять? Не думай попытаться скрыться от моей мести! Какую бы бурю переживаний ты ни пробудил в моей душе, я по-прежнему ощущаю себя воином и человеком чести. Я не тюремщик и не судебный пристав. Ты находишься в моей власти, и пока это служит тебе защитой. Я не стану передавать тебя в руки правосудия, но обращу на тебя свою личную ненависть. Я хочу сойтись с тобой в поединке как мужчина с мужчиной, я жажду скрестить с тобой оружие как со своим смертельным врагом, нанесшим мне подлейшую из обид и вызвавшим в моей душе самые ненавистные переживания. И пусть тебя охраняет хоть легион дьяволов, я тебя не боюсь; и, поскольку ты, невзирая на происшедшее, снова явился ко мне, клянусь всем святым, что буду биться с тобой до последней капли крови.

Что я мог ответить на подобные нападки? Я сразу понял, что все надежды на дальнейшее взаимопонимание между мной и моим сыном безвозвратно утрачены. На что мне оставалось уповать? К чему еще могла привести наша злополучная беседа? Все предрассудки и оскорбления, направленные на то, чтобы уязвить душу человека, сполна выразились в ней. Я нанес Дамвилю удар в самое уязвимое место и разрушил все его надежды. Я оскорбил его коренные политические убеждения, оказав помощь туркам и накормив народ, погибавший от голода. Я был сомнительным типом, называвшим себя разными именами и скитавшимся по миру под разными предлогами. И наконец, я оживил в его душе воспоминания об отце и матери, которая когда-то была ему дороже всех, и теперь их образы преследовали и мучили его воображение не имеющими названия кошмарами. Подобные чувства истребить невозможно, сколько бы ни прошло времени. Все объяснения в мире не примирили бы его со мной. И я ощущал, что происшедшее уничтожило между нами всякое доверие, как уже однажды это было в прошлом. Поэтому я сразу принял его вызов, договорился с ним об условиях дуэли, назначенной на следующее утро, и сразу после этого навсегда попрощался с Пресбургом и со всеми его обитателями.

Я думаю, это последнее приключение, о котором мне достало мужества написать. Через несколько минут я отложу свое перо и самым торжественным образом поклянусь никогда больше не писать ни строчки. Воистину, все остальные приключения кажутся сухими и скучными по сравнению с тем, что мне предстоит описать. Великий Боже, что у меня была за судьба! Как я ни стремился оказаться в самом важном вопросе благодетелем своего сына, как ни жертвовал ему все свои мысли и намерения, сколько ни ездил из Пресбурга в Венецию, из Венеции в Пресбург, из Венгрии к берегам Рейна и обратно в Венгрию, преследуя при этом одну-единственную цель, все кончилось его заявлением, что ничто не сможет примирить его со мной, пока он не омоет руки в крови своего отца. Я оставался перед выбором: или поднять меч на своего сына, или броситься грудью на острие его клинка, или нарушить наш договор и дать ему право ославить меня как труса во всем христианском мире. Разнообразие предоставлявшихся возможностей повергло меня в колебание. Как я ни устал от жизни и с какой радостью ни принял бы смерть, я не мог позволить Шарлю де Дамвилю запятнать свой клинок отцовской кровью. Будучи не в силах помешать ему стать погубителем моей чести, я мог не дать ему стать отцеубийцей. Он страстно и неутомимо распространял обо мне самую черную клевету, полагая ее безупречной истиной. Еще в течение тридцати последующих лет по всей Венгрии ходили слухи о зверствах господина де Шатийона; однако то, что изложено здесь, является чистой и неприукрашенной правдой. Впрочем, эта история никогда не увидит света, пока не пробьет грустный час и Шарля де Дамвиля не станет.

И все же среди всех страданий и разбитых надежд, терзающих мою душу, у меня есть одно бесценное утешение, которое я черпаю в добродетелях, славе и счастье своего сына. Я уже говорил, что ради него готов был пожертвовать всеми собственными удовольствиями и намерениями, теперь я склонен к этому еще более, чем ранее. Уезжая из Пресбурга, я оставил в этом городе Кабрие-ру, с которым не потрудился встретиться на прощанье. Позднее, согласно нашей договоренности, мы встретились в Триесте, в герцогстве Карниольском. Все произошло, как я и предполагал: когда видимый источник размолвки был удален, Шарль и Пандора вскоре пришли к взаимопониманию и наконец обрели взаимное счастье. Я получил счастливую возможность помочь этой несравненной восхитительной девушке, единственным недостатком которой было отсутствие состояния; ее дядя, не имея больше причин противостоять взаимным чувствам Шарля и Пандоры, соединил их руки; и в то время, когда я пишу, они считаются самой совершенной и изысканной парой в венгерских владениях. Шевалье де Дамвиля называют оплотом христианской веры и самым благородным и блистательным учеником школы Байаров и Скандербегов37. Кабриера, сломленный грузом лет и переживаний, но до последнего часа преследуемый жадностью и корыстолюбием, скончался на моих руках в Триесте, успокоив своей смертью мои опасения, ибо с ним исчез единственный свидетель моего благодетельного обмана с наследством Пандоры.

Для того чтобы читатель мог полнее соразделить мою радость по поводу счастья сына и проститься с моей историей с более приятными и умиротворенными чувствами, я вкратце перечислю добродетели, которые с раннего детства проявились в этом поистине несравненном молодом человеке. Читатель, возможно, помнит, что еще девятилетним ребенком он отличался примерным благожелательным поведением, когда я в Париже просаживал состояние семьи за игорным столом. Когда последовавшая за этим страшная катастрофа вызвала у меня помрачение рассудка, он был моим постоянным помощником, заботливой сиделкой и доброжелательным другом. Когда год спустя несчастья заставили нас покинуть Швейцарию и я, потеряв человеческий облик, лежал на смертном одре, Шарль стал утешителем матери, другом сестрам и, несмотря на младенческий возраст, помогал поддерживать мою голодающую семью трудом своих детских рук. Едва достигнув семнадцати лет, в Дрездене, он столкнулся с одним из жесточайших испытаний, которым может быть подвергнута душа человека. Однако он не колебался ни мгновение. Вынужденный сделать выбор между честной бедностью, лишавшей его всех друзей и привычек, и богатством, радовавшим его новизной, но омраченным бесславием или сомнительностью, он сразу принял бесповоротное решение. Будучи выброшенным в мир в столь юном возрасте, одинокий, без малейших средств к существованию, он тем не