Настроения - Луиза Мэй Олкотт

дыма. Она заблудилась. Куда же теперь? В растерянности она повернула туда, где показалось безопаснее. Перед ней почти тут же рухнуло дерево. Она застыла, соображая, что делать дальше. Тьма и опасность надвигались на нее, похоже, со всех сторон. Куда ни глянь, ближе ли, дальше, мерцало пламя. Едкий дым окутывал землю и закрывал небо. Единственное спасение сулила скала. Сильвия прижалась к ней, обернув голову юбкой. Виски пронзала пульсирующая боль, сердце холодил страх, готовый перерасти в панику. Дышалось все труднее. Сознание стало мутиться. «Вот и конец приятного путешествия, – пронеслось у нее в голове. – Как же так? Обо мне даже никто не вспомнил».

До сих пор она ни разу не позвала на помощь, считая, что за дальностью расстояния ее все равно не услышат, но сейчас отчаяние в ней поднялось до высшего уровня, исторгнув крик, полный мольбы. И не успел голос Сильвии стихнуть, как сквозь чащу к ней начали с треском пробиваться шаги. Ибо кое-кто о ней помнил, сильные руки этого человека вмиг подхватили ее, и вскоре она оказалась вне всякой опасности возле небольшого пруда.

– Ну, Саламандра, достаточно ли вам огня? – поинтересовался Уорик, заботливо плеснув ей в разгоряченное лицо водой с такой энергией, что у нее перехватило дыхание.

– Да. О да. И воды тоже достаточно. Остановитесь, пожалуйста. Дайте перевести дух, – едва удалось выдавить из себя Сильвии, отбивавшейся от вторичного крещения водой и блуждавшей потрясенным взором по сторонам.

– Зачем вы покинули место, где я велел вам оставаться? – спросил он весьма строго.

– Хотела узнать, что случилось.

– То есть, потворствуя своему любопытству, вы вошли в костер вместо того, чтобы оставаться, как было велено, в безопасном месте. Из вас никогда не получится мальчик Казабьянка[3].

– Надеюсь, нет. Этот мальчик был самым глупым из всех глупых детей на свете и отсутствием здравомыслия вполне заслужил печальную свою участь! – капризно воскликнула девушка.

– Послушание – та старинная добродетель, которую вам бы неплохо взрастить в себе вместе со здравым смыслом, юная леди. – Голос Уорика прозвучал так сурово, что она, обмахиваясь мокрой шляпой, поспешила сменить тему:

– Тот человек пострадал, сэр?

– Да.

– Очень сильно?

– Да.

– А не могу ли я чем-то помочь ему? Он ведь сейчас наверняка далеко от дома, а у меня есть опыт в лечении.

– Ему ничто уже не поможет и ничего не требуется.

– Он умер, мистер Уорик?

– Определенно.

Сильвия, как подкошенная, опустилась на землю и прикрыла дрожащими руками лицо. Она ведь сама едва не навлекла на себя своим своеволием такую же участь. Ей тоже, вполне вероятно, ничем нельзя было бы помочь и ничего бы уже в этом мире не требовалось.

Уорик спустился к воде вымыть черные от копоти руки и ополоснуть разгоряченное лицо.

– Если вы, сэр, готовы, я тоже готова идти назад, – сказала Сильвия, когда он снова подошел к ней. Если путь, проделанный от реки сюда, показался ей долгим, то возвращение оказалось долгим вдвойне. Ведь ни упрямство, ни гордость ее уже не подхлестывали, каждый шаг стоил усилий, а поддержкой служила лишь одна мысль: «В лодке я наконец отдохну».

Лодки, однако, у берега не оказалось.

– Ой, мистер Уорик, где же она? – не поверила своим глазам Сильвия.

– Вероятно, уплыла достаточно далеко вниз по реке. Я думал, что мы причалили ненадолго, и не стал ее привязывать, а течение, видимо, не дремало.

– Что же нам делать?

– Одно из двух. Либо заночевать здесь, либо пойти обходным путем через мост.

– А это далеко?

– Мили три-четыре, мне кажется.

– А покороче никак нельзя? Или нанять, например, экипаж в деревне?

– Если подождете, могу пойти поискать нашу беглую лодку или найму повозку в городе.

– Но уже становится совсем поздно, а вас, наверное, долго не будет.

– Возможно.

– А по-вашему, как лучше сделать?

– Не стану навязываться с советами. Что сами решите, тому и подчинюсь.

– А если бы вы здесь оказались один?

– Тогда я переплыл бы реку.

Лицо Сильвии отражало явное беспокойство, а на лице Уорика невозможно было прочесть ничего. Река была очень широкой. Дорога – долгой и длинной. Скалы казались попросту неприступными. Повисла длинная пауза, после которой девушка покаянно проговорила:

– Вина за все целиком моя, значит, я и должна принять на себя все последствия. Оставляю вам реку, а себе мост. Если не доберусь к тому времени, как настанет пора ложиться спать, передайте Марку, что я желаю ему спокойной ночи.

И, собрав остатки сил, она пустилась в путь, внешне спокойная, но с весьма смятенной душой.

Уорик, как прежде, молча последовал за ней, некоторое время она держалась впереди, затем позволила себя догнать, потом и вовсе отстала, тем не менее продолжая идти, превозмогая остатками воли усталость и голод. Адам сперва наблюдал за ней если не с некоторым злорадством, то уж определенно с чувством свойственного мужчинам удовлетворения справедливым возмездием, которое его своевольная спутница сама на себя навлекла. Но когда походка ее потеряла твердость, со щек сошел румянец, решительно сжатые губы обмякли, а глаза стали все чаще затуманиваться слезами усталости и досады, жалость взяла в нем верх над раздражением. И, остановившись у придорожного источника, он, несмотря на то, что сам мог бы долго еще идти вперед ровным и четким шагом, сел на поросший мхом камень и произнес:

– Мы устали. Давайте отдохнем.

Сильвию уговаривать не пришлось. Они молчали. Ночь, как и свойственно летним ночам, была полна звуков, среди которых редко когда услышишь человеческий голос. Из рощи позади них доносилось воркование диких голубей. В траве ритмично стрекотали кузнечики. Бодрый ветерок перешептывался о чем-то с ветвями ивы. Ручеек мелодично журчал среди скал. По лугам плыл густо-сладкий звон колокола. К лесу, холмам и ручьям подкрадывались сумерки, даря усталым телам и душам освежающий покой, за который Сильвия испытывала едва ли не бóльшую благодарность, чем за холодную воду, принесенную ей из источника Уориком.

Появление воробья настроило ее на еще более приятный лад, и она с удовольствием наблюдала, как он, явно охваченный жаждой, спустился к пруду, попил из него, затем выкупался, гордо взмыл на ветку ивы, расправил там крылышки и принялся щебетать что-то напоминающее гимн ночи. Уорик, заметив, чем привлечена Сильвия, нашарил в кармане печенье, бросил несколько крошек под иву и принялся тихо насвистывать, мало-помалу обогащая чистый тон мелодии трелями и модуляциями, характерными для любой лесной певчей птицы.

Воробушек перестал щебетать, прислушался, вытянув шею, внимательно огляделся по сторонам, несколько раз перепрыгнул в волнении с ветки на ветку и наконец завис, охваченный трепетом изумления, сомнения и восторга, прямо над головой свистуна. Уорик, положив на ладонь несколько крошек, простер