Настроения - Луиза Мэй Олкотт

приедут». Этот двенадцатилетний мальчик был инвалидом из тех, в искалеченной оболочке которых таится нежнейшее сердце, несущее свет и благословение ближним. Веселый и вечно что-то чирикающий, как сверчок на печи, он ухитрялся превращать дерево во множество полезных вещей или украшений и, продавая их всем желающим, копил с упорством скряги вырученный доход для той, кому повезло еще меньше его.

– Что там у тебя такое, Нат? – спросила Сильвия с тем искренним интересом, который всегда привлекал к ней детей.

– Ложки, – откликнулся Нат. – Их называют апостольскими. У меня, знаете ли, есть кузен. Он много читает и однажды сказал мне: «Нат, мне в одной книге попалась картинка, а на ней набор ложек с головами разных апостолов. Если сумеешь сделать такие, бьюсь об заклад, они станут хорошо продаваться». Ну я и взял дедушкину Библию, в ней есть картинки с апостолами. Пришлось поработать, конечно, пока они начали у меня похожими получаться. Зато теперь и им в радость, и у меня их хорошо покупают. Я ведь деньги-то не себе зарабатываю, а для мамы.

– Она больна, Нат?

– Еще как. Девять лет как совсем не встает. Мы с ней разбились. Повозка наша перевернулась. Мне покорежило ноги, и я вот с трех лет такой. А мама сломала спину. И может она только любить меня да нас вместе держать, знаете ли. Да вы же, верно, ее еще не видели. Хотите?

– А она захочет?

– Ей с людьми хорошо, и о вас она спрашивала за обедом. Думаю, вам стоит повидаться. А если вам мои ложки нравятся, я вам одну продам. Продал бы все, но не могу. Остальные уже заказаны. Потом-то я еще сделаю, а сейчас выберите, какая вам больше по вкусу придется. Вы мне нравитесь. Пусть это у вас обо мне на память останется.

Сильвия выбрала святого Иоанна. У Ната он получился похожим на Мура. Оплатив ему заказ на полный комплект, она решила послать ему полный набор инструментов и редкие породы дерева. Так маленький художник сможет и матери помогать, и собственный дар развивать.

Вручив Сильвии ее Иоанна, Нат встал на костыли и проворно пустился к одной из комнат. Там стояла кровать, а на ней лежала некрасивая женщина, явно надевшая сегодня свой лучший чепец. В руках она держала вязанье. Рядом с ней лежали поверх покрывала чистый носовой платок и большой веер зеленого цвета. Эта большая комната была, кажется, лучшей в доме, и Сильвия, разговаривая с больной, заметила множество следов той трепетной заботы, что порождена любовью. Здесь определенно делалось все возможное «для дорогой дочери Пейшенс». Все, хоть чем-то способное скрасить ей жизнь. Птицы в клетках, цветы, картины… И множество разных свидетельств тому, сколь много времени здесь, рядом с больной, проводит семья. Два кресла рядом с кроватью. Наверняка для бабушки с дедушкой. Старинный письменный стол, заваленный фермерской литературой и образцами семян, – для домашней работы Авеля. Корзина с рукоделием на подоконнике принадлежит Фиби. На токарном станке в самом светлом углу трудится Нат. И каждый предмет здесь, от ковра на полу до прозрачной поилки для канарейки, сиял безупречной чистотой. На всем лежала печать любви, труда и заботы домашних.

Сильвия, сразу поняв, что ни мать, ни сын в сочувствии не нуждаются, славно поразвлекала их рассказами о своем путешествии, и по их восторженной реакции ей стало ясно: именно таких впечатлений им больше всего не хватает.

Нат слушал ее, зарыв раскрасневшееся от волнения лицо в подушки, а когда она наконец умолкла, воскликнул с очаровательной непосредственностью:

– Ну, мама, она ж потрясающая!

– Она очень добра, дорогой, коль развлекает таких домашних затворников, как мы с тобой. Мир за этими стенами нынче почти неведом для нас, а от нее вон сколько нового про него узнали. У вас доброе сердце, мисс, и, надеюсь, вас до конца жизни не оставит благословение иметь то же, что вы сейчас имеете.

– А я полагаю, вы имеете нечто большее, – сказала Сильвия. – Сердце ваше исполнено благодати.

И женщина ответила ей взглядом, в котором не ощущалось даже намека на зависть или сожаление.

– Мне и следует иметь такое сердце. Девять лет на спине кой-чему да научат, что знать невредно. Я, похоже, неплохо терпению обучилась. И час избавления уж не за горами, хотя иногда и кажется, что долговато еще ожидать. Может, еще лет девять здесь пролежу. Но я ведь помню, какой была и мальчик мой каким был, и знаю: потом-то нам с ним уготована целая вечность. Мне пораньше, ему попозже. Порой, конечно, и грустно бывает, а то и страх нападет, но потом вспомню опять о преходящем и вечном и снова приободряюсь.

Лицо женщины было спокойно. Говоря, она взирала в какую-то лишь ей одной ведомую даль, а пальцы ее отбивали по покрывалу ритм ей одной слышной мелодии. Сильвию ее простые слова и свет, озарявший некрасивое лицо, пронзили сильнее самой проникновенной проповеди.

– Я это запомню, – тихо проговорила она и, наклонившись к кровати, поцеловала женщину.

– Ура! Вот они! Я слышу Бена!

И Нат загрохотал прочь, чтобы попасть почти тут же в объятия роя родственников, которые бурным потоком теперь втекали в дом. Молодые и пожилые. Большие и маленькие. Богатые и бедные. С руками, переполненными многочисленными подарками и маленькими скромными презентами. Каждый был одинаково крепко обнят дедушкой, ласково поцелован бабушкой, полузадушен дядей Авелем, поприветствован тетей Пейшенс и обтанцован вокруг Фиби с Натом. И кутерьма эта продолжалась, пока дом не начал походить на огромный улей, полный веселых ласковых пчел.

Наши странники сперва держались поодаль, но Фиби поведала родне их историю, дополнив ее такими восторженными добавлениями от себя, что гости оказались немедленно вовлечены в круг огромной семьи. Сильвию восторгало неистовое веселье малышей, и она, предоставив спутникам развлекаться по своему разумению, устремилась следом за детьми и их матерями в комнату Пейшенс, где с удовольствием покорилась власти маленьких тиранов, а те копошились вокруг нее на полу, теребили за волосы, пытались залезть ей в глаза и покрывали щеки мокрыми поцелуями. Все это сопровождалось их неумолчным тихим лепетом, слушать который Сильвии было куда приятнее, чем речи гордых мам, вовсю расписывавших достоинства своего потомства.

Молодежь ушла резвиться в сарай. Мужчины, вооруженные зонтиками, осматривали ферму, делясь впечатлениями обо всем увиденном – от больших загонов для скота до новых садовых ворот. А Сильвия так по-прежнему и оставалась в комнате Пейшенс, очарованная сценой, столь ее трогавшей, что щемило сердце. Каждого из малышей, кратенько рассказав о них какую-нибудь забавную историю, по очереди клали бабушке на колени, а та их покачивала, целовала, благословляя от всей своей доброй души, вмещавшей в себя и разделявшей все