Настроения - Луиза Мэй Олкотт

Волнение праздника еще не улеглось, и план Сильвии был единодушно принят спутниками. Всем немедленно захотелось именно так завершить свое путешествие. Бабушка сперва возражала против столь скорого отъезда, но под вежливым их напором сдалась без обид, после чего они, облачившись снова в свою порядком подпорченную грозой одежду и оставив материальное выражение своей благодарности под подушкой Ната, благодарно распрощались с дружелюбной семьей.

Водный путь серебрил свет луны. Сильвия пролежала всю ночь под навесом из веток, который любящий брат соорудил над ней, чтобы укрыть от росы. Сквозь тишину доносились то писк всполошенной птицы, то блеяние бодрствующего ягненка, то всплески реки, начинавшей вдруг лопотать, будто младенец во сне. Освещение на берегах то и дело менялось – от серебристо-зеленого до почти черного от сонных теней. Сильвия следила за плавно-величественным шествием луны по небу, а с уходом ее поплотнее укуталась в плащ и, подложив под голову руку, сменила явь на сон.

Вновь она вернулась к действительности, когда все вокруг окутывал густой туман. Сверху сквозь него тускло проглядывало солнце. Снизу вздымались и опадали морские волны. Спереди слышался прерывистый гул города. А за кормой, далеко позади, простиралась зеленая девственная природа, где Сильвия провела эти дни, столькому научившись.

Туман мало-помалу рассеялся. Над морем ослепительно засияло солнце. Они вошли из реки в открытый залив, флаг на их мачте весело полоскался под утренним ветром, но Сильвия все еще то и дело бросала взгляды назад, на туманную стену, вставшую между ней и подернутой дымкой рекой. Опыт, полученный там, оказался сладостен до тоски в сердце и слишком краток для постижения всей его глубины.

Подобно леди заколдованной Шалот,

Что ткань оставила и ткацкий свой станок,

Увидела кипенной лилии цветок,

И шлем с плюмажем сэра Ланселота,

И поглядела вниз на Камелот.

Глава VI

Отчего Сильвия была счастлива

– Никогда не понимала тебя, Сильвия, а в этот последний месяц ты вообще для меня полная загадка.

Сильвия раскачивалась на кресле-качалке. Шитье лежало возле ее ног. Рука с иглой зависла в воздухе. Взгляд был устремлен в пустоту. Мисс Юл уже минут десять молчала, наблюдая за ней.

– Я всегда была сама по себе, Прю, а сейчас особенно, – наконец откликнулась Сильвия, очнувшись от размышлений – очень приятных, судя по ее улыбке.

– Но должна же быть какая-то определенная причина для столь существенных изменений. В чем же она, дорогая?

Мисс Юл с материнской нежностью привлекла сестру к себе и, откинув назад ее яркие волосы, посмотрела в лицо. Никогда раньше оно не представало таким – за все годы, что она ее знала. В глазах младшей сестры таилось смутное ожидание. Улыбка удивляла мягкостью и безмятежностью. Куда же ушли такие привычные для нее смятенность и эмоции, постоянно скачущие от воодушевления до меланхолии? В чем тайна такой перемены? Прю не могла разгадать ее, лишь ощущая очарование новой Сильвии, а Сильвия, растерявшись от ее требовательного вопроса, не знала, как ей все объяснить, и сестры довольно долго продолжали просто глядеть друг на друга. Наконец Прю, не любившая тратить попусту время на домыслы, повторила:

– Не понимаю причины, но, должно быть, все к лучшему. Ты, с какой стороны ни глянь, исправляешься. Так тиха, весела и мила после того безумного путешествия по реке. У меня и впрямь уже появилась надежда, что ты станешь такой же, как все люди.

– Могу, Прю, только одно тебе ответить: я счастлива. Почему, и сама не знаю, но почти не испытываю теперь недовольства и беспокойства. Все кажется мне приятным, и в людях я нахожу много доброго, а жизнь меня радует и одновременно заставляет о многом задуматься. Может, у меня просто сейчас такое настроение, но я за него благодарна и молюсь, чтобы оно продолжалось подольше.

Сияющее лицо сестры и пылкая искренность ее слов побудили Прю мысленно благословить это настроение, и она, будто бы осененная вдруг великим открытием, воскликнула:

– Ну, моя дорогая, теперь мне все ясно: ты повзрослела!

– Думаю, да. Ты пыталась сделать из меня взрослую женщину в шестнадцать, но ничего не могла добиться, потому что время тогда еще не пришло. А вот это, безумное, по твоим словам, путешествие, принесло мне больше, чем я даже сама понимаю. Ну, словно я отправилась в него еще ребенком, а вернулась взрослой.

– Что ж, дорогая, раз сумела начать, то и продолжай, к великому моему удовольствию. Как намерена развлекаться сегодня? Марк и эти его друзья постоянно тебя вовлекают в движение. То пешком, то верхом, то на лодке. Пожелала бы тебе немного покоя после месяца подобной суеты, но вижу: она идет тебе явно на пользу.

– Но они сегодня просто в гости придут, – ответила Сильвия. – Хотя хорошо, что ты мне напомнила. Пора переодеться.

– Вот и еще одна благотворная перемена, Сильвия. Раньше тебе было безразлично, как ты выглядишь, хоть я и тратила столько сил и времени на твой гардероб. Наконец-то могу порадоваться, что это стало тебя волновать, и ты выглядишь такой хорошенькой и элегантной, – воодушевленно отметила мисс Юл, придававшая огромное значение выбору одежды и прочим изысканным атрибутам светской жизни.

– А я бываю такой, Прю? – застенчиво и задумчиво глянула уже с порога дома Сильвия.

– Что ты имеешь в виду, дорогая?

– Ну хорошенькой.

– Для меня ты такая всегда, но теперь, полагаю, любой найдет тебя очень привлекательной, потому тебе самой хочется нравиться и тебе это неплохо удается.

Сильвию никогда прежде такое не озадачивало. Казалось, ей было попросту все равно, как она выглядит. И вот наконец настал момент для другого к этому отношения. Ответ Прю, похоже, вполне пришелся ей по душе, и она, улыбаясь чему-то, ей одной ведомому, ушла переодеваться, но лампу, хотя уже настали сумерки, зажигать не стала. Прекрасное доказательство тому, как мало укоренилась еще в ней страсть прихорашиваться.

Сентябрьская луна взошла, высветив очень отчетливо сад, лужайку и море. Снизу послышались голоса. Сильвия заспешила вниз, но у подножия лестницы с разочарованным видом остановилась. На вешалке в холле лежала лишь одна шляпа. Это значило, что гость пришел с Марком только один.

Напевая тихонько себе под нос, она медленно двинулась по продуваемому сквозняками холлу, заглянула попутно в две двери, затем смолкла на полуслове очередного куплета песенки и, как во власти порыва, вышла под лунный свет. Голова ее была непокрыта, подол длинного белого платья тут же намок от росы, но она продолжала идти, пока не поравнялась с тенистым уголком, где, укрытая зарослями,