Настроения - Луиза Мэй Олкотт

стояла скамейка. Вечнозеленые растения, плотно окружавшие ее и нависавшие сверху, даже ярким днем создавали здесь густой сумрак. Сейчас скамейка вообще утопала во тьме, однако Сильвии сразу же удалось разглядеть мужчину, который сидел на ней, подперев рукой голову.

– И что же это здесь делает мой старый папа-романтик? – раздвинув заросли, ласково коснулась его плеча Сильвия. И, ощутив, что плечо чужое, отпрянула раньше, чем мужчина успел произнести:

– Это не старый папа, а молодой человек здесь разводит романтику.

– Ой, извините, но мы вас ждали. Чем вы настолько очаровались здесь, что забыли о нас?

Побудила ее задать столь прямой вопрос лишь крайняя степень изумления. Но Уорик привык и к прямым вопросам, и к прямым ответам, никогда от них не увиливая.

– Мыслями о женщине, которая, надеюсь, станет моей женой.

Сильвия на мгновение онемела, делая вид, будто сосредоточенно украшает волосы нежными цветами колокольчиков, которые здесь росли в изобилии. Силуэт ее с поднятыми руками самым изящнейшим образом вырисовывался в арке из густой зелени.

– Эта ночь слишком прекрасна, чтобы оставаться дома, но Прю ждет меня, а Марку хочется поскорей обсудить нашу с вами поездку. Пойдемте вместе?

Она поманила его, и он двинулся вместе с ней к дому. Вид его поразил Сильвию. Лицо у него пылало, взгляд был беспокоен. Держался он с подчеркнутой сдержанностью, за которой, однако, чувствовалась изрядная пылкость. Она много раз видела его взбудораженным интеллектуально. Что-то капризное, но одновременно живое и подкупающее ощущалось в этом новом его настроении, чем-то созвучном ее собственному.

С тактом, которым она обладала не меньше сочувствия, Сильвия ограничилась только внимательным взглядом, брошенным на его лицо, когда оно попало в полосу лунного света. Он поймал ее взгляд, похоже истолковав его совершенно правильно, но на немой вопрос, таившийся в нем, не ответил, а остановился и задал свой:

– Следует ли считать, что обязан выполнить необдуманно данное обещание, если оно грозит нарушить твой покой?

Сильвия собралась на мгновение с мыслями, а потом медленно проговорила:

– Если обещание дано добровольно, а его выполнение не приведет к греху, и покой потеряешь лишь собственный, то, по-моему, да, обязан.

Она подняла на него уверенный взгляд. Он, продолжая стоять, ответил ей взглядом, исполненным прежнего беспокойства, и с тревогой осведомился:

– А вы бы сами нерушимо держали подобное обещание, если ценою его вам пришлось бы пожертвовать тем, что дороже жизни?

Она снова задумалась и, опять твердо на него глянув, ответила с той прямотой и искренностью, которым он научил ее:

– Это может показаться неразумным, но, если пожертвовать надо не принципами, которые дороже жизни, или чем-то еще столь же важным, я бы сдержала слово с неукоснительностью индейца, осуществляющего обет мести.

Уорика точно хватил удар. Лицо его побледнело, огонь в глазах потух, пылкость сменилась мрачным спокойствием, и он, шагнув вперед, как будто в стремлении оставить позади боль или тяжкое воспоминание, беззвучно проговорил:

– Тогда, значит, надо лишь предоставить все времени.

Сильвия этого не расслышала. Лишь заметила, как шевелятся его губы. А затем он произнес уже вполне четко и почти сердито:

– Да, полагаю, вы поступили бы именно так. Поэтому будьте осторожны и не торопитесь связывать себя узами обещаний. Ладно, пойдемте-ка в дом.

Когда они вошли, Уорик направился прямиком в гостиную, а Сильвия побежала к себе наверх за берлинской шерстью, которую обещала Прю сегодня смотать. Не слишком приятный труд в жару, и пальцы от этой яркой шерсти окрасятся, но к исполнению обещаний, вне зависимости от того, насколько они важны, Сильвия всегда относилась свято.

– Чем это ты с таким воодушевлением занимаешься? – полюбопытствовал Марк, когда она уже сидела в гостиной.

– Наслаждаюсь прекрасными сочетаниями цветов. Смотри, разве это не похоже на радугу? – выложила она на стол свою яркую ношу.

Уорик тем временем сосредоточенно изучал сломанную катушку, а Прю с озабоченным видом расправляла складки на дорожном пледе, который вязала.

– Я скоро буду готова к первому цвету, – объявила она сестре, грозно клацая спицами. – Мистер Уорик, возможно ли починить эту катушку?

– Нет. Ножом, шилом и двумя булавками с ней ничего не сделаешь.

– Тогда, Сильвия, – продолжила Прю, – придется тебе наматывать шерсть на спинку стула. Только, пожалуйста, не запутай. И расстели на коленях платок. Иначе эта бордовая нить оставит на твоей юбке весьма досадные пятна. И не отвлекай меня болтовней. Иначе со счета петель собьюсь.

Сильвия сматывала шерсть со свойственной ее рукам ловкостью, и движения ее были так грациозны, что Уорик залюбовался. Он не относился к породе мужчин, которые, присутствуя при подобных занятиях, начинают от нечего делать бессмысленно рыться в корзине для рукоделия, сплетничать или отпускать ничего не значащие комплименты. Если руки его оказывались полезны, помогал, если нет, держал их в покое. И словами попусту не разбрасывался, если не приходило ему в голову тем для беседы, всем интересной и к случаю, ибо постиг искусство молчания и мог просто сидеть, останавливая внимательный взгляд на любом, что его занимает. Сейчас объектом его наблюдения стала ширящаяся яркая полоса на спинке стула. Заметив, как скрупулезно девушка разматывает каждый образовавшийся узелок, он с решимостью человека, который сказал себе: «Нет, я все-таки сделаю это!» – стремительно подошел к ней с вытянутыми вперед руками.

– Вот вам катушка, на которой нить не запутается и не порвется. Пользуйтесь на здоровье.

– Спасибо. Тогда ваш цвет я первым и намотаю.

– И каков же будет мой цвет?

– Вот этот прекрасный алый. Такой же воинственный и выносливый, как вы.

– И впрямь, пожалуй.

– Ну да. Вот мистеру Муру больше подойдет синий. А мне фиалковый.

– Синий плюс красный. Вместе получится фиолетовый! – выкрикнул из своего угла Марк. Слово «цвет» отвлекло его от рисунка, который он увлеченно делал для некой прекрасной Джесси Хоуп.

Сильвия тут же затеяла художественную полемику с братом. Мура в гостиной не было, он о чем-то беседовал с мистером Юлом в его кабинете. Прю, поглощенная подсчетом петель, словно отгородилась от всего остального дорожным пледом. Уорик погрузился в глубокие размышления.

С гордостью уважающего себя и благородного человека он, однажды обманутый в своих ожиданиях, закрыл свое сердце от женщин, решив, что второе поражение на этом фронте придавит его окончательным жестом недоверия и к себе, и к другим, а последнее для великодушной этой натуры оказалось бы гораздо мучительнее собственной раны. Ему только еще предстояло узнать: тень любви указывает направление к свету. Сколько ни лишай себя воды и пищи, жить без этого не сможешь, только жажда и голод усилятся. Последнее время с ним именно это и происходило. И не подчинялось воле. Он пытался не верить в истинность надвигавшегося на него, заглушить, подавить. Атаковал разумом. Морил пренебрежением.