Настроения - Луиза Мэй Олкотт

ей больше любой страстной речи. Мольба в глазах, прерывистое дыхание, нежность, с которой он прикоснулся к ее руке… Пелена словно упала у Сильвии с глаз, позволив мгновенно увидеть, что она натворила. Сколько же знаков прошло мимо ее внимания. Какой урон она ему нанесла, чересчур откровенно показывая, как ее радует дружба с ним. Ей стало страшно. Отпрянув от Мура, дрожа от раскаяния и стыда, она спрятала лицо в ладони. Муру, однако, ее поведение представилось исключительно результатом очаровательной девичьей нерешительности, и он, от души им любуясь, терпеливо дожидался ответа.

Пауза тем временем сильно затянулась. Мур, не выдержав, наконец деликатно взял ее за ладони, чтобы взглянуть в лицо.

– Сильвия, ты меня любишь? – осведомился он шепотом, почти не сомневаясь в согласии.

– Нет, – с трудом, едва слышно произнесла она.

Но он, расслышав и вновь приняв это за вызванную девичьей робостью ложь, ласково проговорил:

– Но ты позволишь мне любить тебя, дорогая?

– Нет. – На сей раз короткое слово прозвучало еще тише прежнего, но снова достигло его ушей, потрясло и вызвало поспешный вопрос:

– Я только друг для тебя – и не больше?

– Да.

Резко отпустив ее руки, он вновь заглянул ей в лицо – горестное, сожалеющее, сочувствующее, но без тени любви. Мур видел это, но не хотел верить правде. И, чувствуя, как уходит из сердца пленительная уверенность в ее любви, не мог вместе с тем расстаться с надеждой.

– Сильвия, ты хорошо поняла меня?

– Поняла, поняла! Но не жди от меня ответа, который хотел бы услышать. Правда, хотя она разрывает мне сердце, в том, Джефф, что я тебя не люблю.

– Но, может, это придет потом, ты научишься. – Он принялся горячо умолять ее.

– У меня нет желания учиться.

Она говорила тихо, мягко, с раскаянием в глазах и в голосе, но каждое слово разило его, как удар. Вся радостная уверенность, все надежды на счастье оказались убиты. Свет нежной и робкой ласки из его глаз исчез. Опустошенный, потерянный, с лицом, душой и телом, придавленными разочарованием, он медленно поднялся с колен.

– Разве ты не видела, что я давно уже полюбил тебя? Или видела и развлекалась этим? А мне-то ты казалась такой искренней. Никогда бы не смог заподозрить в тебе бессердечную кокетку.

– Я и была с тобой искренней, даже не сомневайся, хотя и заслуживаю множества остальных упреков. Мой эгоизм ослепил меня. Мне следовало понять, что, проявляя радость от дружбы с тобой больше, чем следовало, и безмерно наслаждаясь добрым ко мне отношением, я смогу чересчур сильно тебе понравиться. Надо было послушаться Марка и вести себя с тобой менее открыто. Но я так жаждала настоящей дружбы и смогла обрести в тебе друга, о котором можно только мечтать. Мне казалось, и я для тебя не больше, чем своенравная, полная разных нелепых прихотей девушка, которая открыто выражает тебе свое расположение и горда твоим. Одна из моих печальных ошибок. Теперь я ее осознала, жаль только, слишком поздно, когда не осталось ничего, кроме раскаяния. Прости меня, если сможешь, что, получив столько радости от нашей дружбы, я оставила на твою долю лишь боль.

Она говорила с пронзительной искренностью. В каждом слове ее звучало страдание. Мур слушал ее, и сердце у него падало. Когда же Сильвия снова зарылась лицом в ладони, чтобы хоть как-то укрыться от его взгляда, в котором не иссякала по-прежнему тень надежды, он отвернулся и с тихим отчаянием произнес:

– Значит, я ждал и старался все лето, только чтобы увидеть потом, как погиб мой урожай? О Сильвия, я так любил тебя и так верил…

Руки его легли на каминную полку, на них склонилась его голова, и он замер так, пытаясь найти в себе силы простить. Тяжелейший момент для женщины, когда она вынуждена лишь одним кратким, но искренним «нет» стереть с дышащего пылкой любовью лица выражение счастья, сменив его на глубокое разочарование. Сильвии пришлось тяжело вдвойне, потому что, прозрев, она поняла: ее поведение было не только до удивления недальновидным, но и жестоким. Непростительная откровенность. Эгоистичная радость. И отказ, прозвучавший черной неблагодарностью. Вот итог, омрачивший навеки дружбу, которой она так долго ждала.

В повисшей паузе она вспоминала каждую трогательную услугу, которую оказал ей Мур, каждую доставленную радость, каждый час их общения, благодаря которому ее жизнь становилась такой насыщенной. Что же теперь? Каждый час грустного настоящего ратовал за лучезарное прошлое, и совесть протестовала, и сердце до боли сжимало раскаяние. Хотелось что-то сказать или сделать, что-то, доказывающее ее раскаяние и привязанность, которую она не перестает к нему испытывать. И пока она молча смотрела на него, две сверкающие слезинки, упав на камень перед камином, поблескивали как еще более красноречивый упрек. Да будь ее сердце даже холоднее мрамора этой плиты, блеск этих слез растопил бы его!

Ринувшись к Муру, Сильвия схватила его за безвольно повисшую руку и, так как слов у нее не нашлось, просто нежно поцеловала ее, а затем прильнула к ней. Точь-в-точь как ребенок, безмолвно взывающий о прощении. Рука почти тут же вырвалась, и Мур заключил девушку в объятия. Устремленный на нее взгляд просветлел.

– Ты все-таки любишь меня, несмотря на твердое «нет»? Ах, Сильвия, до чего же ты капризна даже в любви.

Она не смогла ответить. Ей и те первые «нет» удалось выговорить с огромным трудом, а теперь силы и вовсе иссякли. Произнести «нет» еще раз казалось ей худшим, чем вонзить острие в уже нанесенную рану или отнять остатки надежды у того, кто и так охвачен отчаянием. Она склонила голову к его груди, отчаянно проливая слезы. Никогда еще не приходилось ей так горько плакать. Мур, осчастливленный новым своим заблуждением, трепетной рукой провел по ее блестящим волосам. Сильвия, к своему счастью, не видела, сколь нежной и восхищенной улыбкой озарилось при этом его лицо, но и слов, обращенных к ней, оказалось достаточно.

– Сильвия, дорогая, я так старался, чтобы ты полюбила меня, а значит, это должно было непременно случиться.

С губ Сильвии едва не сорвалось возражение, но девичья гордость и стыд удержали ее. Да и что она могла возразить? Что лелеяла в себе страсть, основанную на одном лишь обмене взглядами? А не могло ли это оказаться точно такой же ошибкой? Если она обманывалась, принимая любовь Мура за дружбу, то почему не могла обмануться, сочтя дружбу Уорика за любовь? Да и признайся она сейчас в своей тайне, разве утишит это боль Мура, исцелит его рану? И все-таки мысль об Уорике придала ей решимости. Так случалось всегда: Мур нес в ее душу покой, а