Настроения - Луиза Мэй Олкотт

прихода брата. И она с очень любезным видом приняла из рук Габриэля воду, а выпив ее, улыбнулась и воодушевленно отправилась танцевать. И только когда появился Марк, поспешила к нему с вопросом:

– Ты видел ее?

– Ну да.

– Так отведи же меня, чтобы я откуда-нибудь тоже увидела. Что ты знаешь о ней?

– Ничего, кроме того, что она кузина Андре и он обожает ее, как обожает большинство юношей женщин, которые к ним добры. Вот. Посмотри в ту сторону, но прикинься, будто тебя там занимают только цветы. Иначе она нахмурится, как оскорбленная принцесса. Видела бы ты, какого испепеляющего взгляда я от нее удостоился.

Сильвия, соблюдая предосторожности, глянула, и при виде самой красивой женщины в Гаване тут же прониклась к ней ненавистью. Стоит ли удивляться? Сильвия ведь обладала всеми эмоциями, которые свойственны нормальной женщине, а ни одной женщине не понравится существо одного с ней пола, обладающее такой красотой, что вызывает справедливое восхищение.

Оттила представляла собой тот вечный тип, что в разных обликах, внешне меняясь в зависимости от климата и условий, остается по сути своей неизменным и возрождается вновь от эпохи к эпохе. От Цирцеи[10] до Лолы Монтес[11] или особ менее знаменитых, но тем не менее обладающих чарами, которые властны и над простыми смертными, и над королями.

Вокруг этих сирен кипят те же страсти, что в древности, порой доходящие до чудовищных преступлений. Силою красоты, интеллекта, или утонченностью, или неукротимым духом, порой сочетающимся с отсутствием нравственных качеств, они околдовывали кого на час, а кого на длительное безумие, а дальше многое зависело от характера сторон.

Каждый может припомнить, как такой образ хотя бы мимолетно мелькнул перед ним. Во многих гостиных висят портреты, запечатлевшие кого-то из этих дерзких творений природы, покинувших ныне землю, но повелевавших некогда душами всех своих современников, исключая разве что душу собственную.

Родись Оттила в Афинах и обладай она более тонким умом, могла бы стать кем-то вроде Аспасии[12]. В великой трагедии Французской революции, возможно, сыграла бы доблестную роль и погибла подобно мадам Ролан[13] или Шарлотте Корде[14]. Но Оттиле суждено было явиться на свет в ничем особым не примечательные времена, и страстность ее, остроумие и отвага, которые могли бы послужить высоким целям, оказались только приманкой для мужских глаз и ушей. Там, где оказывалась Оттила, покой исчезал, словно сметенный судьбоносной стихией.

Сильвия не обладала достаточным жизненным опытом, чтобы разобраться в чувстве, которое охватило ее при виде Оттилы. Чувстве, отталкивающем от невесты Уорика и одновременно влекущем к ней. Единственное не вызывало сомнений: он любит ее, ибо никакая гордость и независимость не в силах противостоять такой красоте.

Сильвия выхватывала по-женски острым взглядом каждое достоинство ее лица и фигуры, каждый изящный жест, каждую грациозную позу, каждую деталь прекрасно сидящей на ней одежды, не обнаруживая ни в чем с головы до ног ни единого изъяна. Зависти это не вызывало. Можно ли завидовать удару молнии, разом испепелившему надежду?

Сраженная, Сильвия совершенно забыла, что должна делать вид, будто любуется камелиями. К Оттиле тем временем подошел Габриэль. Та, отвлекшись от разговора с молодыми мужчинами, тревожно глянула на кузена и задала какой-то вопрос. Он что-то проговорил в ответ, глядя на ту часть комнаты, где находилась Сильвия. Оттила тоже направила на нее взгляд, подвергла быстрому, но пристальному осмотру и отвернулась с таким безразличным видом, что у Сильвии кровь вскипела, как от нанесенного оскорбления.

– Марк, я еду домой, – резко бросила она.

– Хорошо. Я готов.

Оказавшись у себя в комнате, Сильвия первым делом сняла венок из остролиста. Голова у нее разрывалась от пульсирующей боли, недвусмысленно намекавшей, что надеяться на спасительный сон этой ночью тщетно. Взгляд упал на маленький венок. Вспомнилось ощущение счастья, с которым она плела его. Теперь алых ягод на нем уже не было, они опали, остались только колючие листья. Сильвия смяла венок стремительным жестом обеих рук, как бы измельчая в ладонях все впечатления сегодняшнего вечера, каждое из которых дало ей с очевидностью понять, сколь трагически для себя она заблуждалась.

Говоря так нежно, что думал о женщине, которую ему хотелось бы видеть своей женой, Уорик, конечно же, имел в виду Оттилу. И когда, волнуясь, спросил, нужно ли обязательно держать данное слово, если это нарушает покой, то, ясное дело, просто раскаивался в своем решении не видеть Оттилу до следующего июня. И не любовь была в его глазах, когда посмотрел он на нее, Сильвию, тем последним их вечером, а жалость. Он прочел ее тайну, прежде чем этот его пронзительный взгляд объяснил ей самой собственные чувства, а потом, торопясь избавить ее от глупых, бесплодных надежд, спешно уехал. Она обманывала себя. Слепо лелеяла надежду на то, чего попросту не было. И вот наконец настал миг прозрения.

С достойным страдающей женщины самоистязанием она обратилась мыслями к безымянному рождественскому подарку. Видимо, Мур, где-то встретившись с Уориком, поведал ему о собственном разочаровании, и тот, проникнувшись сочувствием к удрученной девушке, которая потеряла и возлюбленного, и друга, решил ободрить ее таким вот милым жалостливым приветствием. Все приметы своего глубочайшего заблуждения стали ей вмиг ненавистны. Разодрав на клочки венок из остролиста, она швырнула его в огонь. Следом туда же отправились отодранные от платья зеленые ветви. Она схватила с этажерки лук и стрелы, которые Уорик для нее сделал. Переломленные о колено, они тоже были преданы сожжению, а за ними – корзинка-каноэ, каждый камешек, клочок мха, травинка, так нежно хранимые в память о нем. Утешительную корзину она тоже не пожалела. В огонь и ее, и коробку. Охваченная угрюмой страстью, Сильвия уже рвала на части бумагу, которой был обернут подарок, когда из какой-то складки ее, прежде не обнаруженной, на пол упала карточка.

Схватив белый прямоугольничек, девушка прочитала текст, начертанный почерком, который был ей знаком почти не хуже своего собственного:

«Сильвии с пожеланием счастливого Рождества и всего самого наилучшего от ее друга Джеффри Мура».

Слово «друга» он дважды подчеркнул. Такое вот заверение, что единственная дозволенная ею форма привязанности им принята. Не дерзнув проявить свои чувства полнее, Джеффри и ограничился посылкой зеленого сувенира.

Истерзанное сердце Сильвии обволокло нежностью. И, заливаясь слезами, она подумала: «Он волнуется обо мне. Помнит меня. Как же хочу я, чтобы он поскорее вернулся и стал моим утешением».

Глава Х

Да

Легко сказать: «Я забуду», но как на деле забудешь, если сердце по вполне веской причине объято страданием? Как станешь глухой к нему? Легко