Настроения - Луиза Мэй Олкотт

ли пленнику не обращать внимания на тюремщика, если их обрекли на существование в одной тесной камере? Сильвия по праву могла гордиться достоинством, с которым несла свою муку. Страдая, она обретала силу. Вырываясь из оков горя, взрослела. Без жалоб или призывов к чьей-либо помощи ей удалось отринуть ставшую бесполезной страсть и найти забвение в удовольствиях.

Людей, знавших ее достаточно хорошо, встревожило и удивило, до какой степени она оказалась теперь охвачена жаждой развлечений. Они ей требовались постоянно, без учета времени, состояния здоровья и денежных трат. Целыми днями она куда-то спешила. Правя сама экипажем, носилась за покупками или осматривала бесчисленные достопримечательности. Принимала неустанно гостей. Поздними вечерами, не прекращая разгула, отправлялась на балы, карнавалы или концерты. Но главной ее отдушиной и убежищем стал театр. Мистер Юл это последнее развлечение очень поддерживал, считая его наименее вредным из всех. Знать бы ему, что в действительности ничего хуже она выбрать для себя не могла. Ведь привлекали ее не комедии, а драмы, и, убегая от постигших ее реальных страданий, она насыщалась ими со сцены, художественно и достоверно воплощенными во всех их фазах Шекспиром.

Упиваясь таким образом множеством историй несчастной любви, она без малейших со своей стороны усилий довела себя в результате до черной меланхолии. Силы начали покидать и душу, и тело. Она с трудом вставала по утрам и с еще бо́льшим трудом ложилась спать вечерами. Ей не хотелось больше ни веселиться, ни даже прикидываться, что ей весело. Она хотела заболеть. Ей стало все безразлично, хоть на следующий день умри. Мрачность эта грозила перерасти в хроническую, когда силы вдруг возвратились к Сильвии. Молодость тем и чудесна, что быстро исцеляет самые глубокие раны вне зависимости от воли раненого.

Уныние Сильвии сменилось апатией, и она поплыла по жизни, покоряясь ее течению. Без надежд. Ни к чему не стремясь. И только прося судьбу, чтобы больше никогда в жизни ей не пришлось так страдать.

Выздоравливала она, однако, стремительно. Тайный опыт прошедшей зимы многому ее научил, и главной своей победой она считала тот факт, что отверженная любовь не стучит больше ей в сердце, моля дать приют от стужи. Пусть же теперь покоится в глубокой могиле, а та, обильно политая пролитыми когда-то над ней слезами, зарастает бурьяном. И где Сильвии было знать, что любовь не мертва, а просто крепко спит до того мига, когда при первом же властном зове вновь пробудится, полная сил.

Марк всколыхнул жизнь семьи прекрасным событием, проявив с небывалой яркостью свое мастерство в картине под названием «Золотая свадьба». Написана она была по наброскам, сделанным во время путешествия по реке. Идею картины Марку подал Мур, немедленно заказав ее для себя, чтобы у молодого художника появился стимул довести работу до завершения. Ибо хоть сцены народной жизни и удавались ему лучше всего, сам он считал их ниже своего достоинства, соблазняясь замыслами сколь пафосными, столь и далекими от истинного призвания. Когда картина была готова, Марк по просьбе отца отправил ее на ежегодную выставку вместе с портретом Клитемнестры, которым очень гордился сам. А потом, однажды за завтраком, мистер Юл, рассмеявшись из-за раскрытой газеты, с довольным видом протянул ее сыну, указывая на статью, посвященную выставке.

Марк приготовился с подобающим случаю скромным видом прочесть похвалу своему портрету древнегреческой роковой красавицы, но оказался совершенно поражен, обнаружив, что Клитемнестре посвящена лишь одна фраза, в то время как восхваления «Золотой свадьбе» заняли целый длинный абзац.

– Проклятье! – уставился он на отца. – О чем этот критик думал?

– О том, что картина, которая согревает сердце, значительнее той, от которой кровь стынет в жилах. Мур знал: ты способен на гораздо большее, чем делаешь, поэтому и заставил тебя написать это. Он был уверен, что, если ты будешь писать, не думая об успехе, как раз его и достигнешь. И я сердечно поздравляю тебя с этим успехом, сын мой.

– Спасибо, сэр, но, я, честно сказать, в совершенном недоумении. Если бы это не написал лучший художественный критик страны, я склонен был бы считать автора статьи дураком. Так расхвалить какую-то маленькую вещицу, которая просто ничтожная мазня по сравнению с другой моей, главной работой.

Тут Сильвия выхватила у него статью и, не дав продолжить речь по поводу странных капризов судьбы, прочла хвалебный абзац вслух с такими восторженными интонациями, под такие радостные возгласы Прю и столь громкие аплодисменты отца, что Марк поневоле начал испытывать куда меньшее пренебрежение к «Золотой свадьбе». Он как-то вдруг начал даже сомневаться в ее ничтожности.

– Пойду-ка взгляну на это с другой точки зрения, – объявил он, покидая с задумчивым видом столовую.

Домой Марк вернулся три часа спустя.

– Да, я сделал это! – воскликнул он, весьма поразив шившую в одиночестве Сильвию.

– Сделал что? – подняла она на него глаза. – Сжег несчастную «Клитемнестру»?

– Да пропади пропадом эта Клитемнестра! Я все начинаю по-новой и надеюсь теперь прийти к грандиозному результату. Целый час смотрел на выставке своего папашу Блейка с семейством, и, ты знаешь, кажется, картинка действительно неплоха, хотя внешне моя вторая мне нравится больше. Потом люди начали подходить, и я улизнул. Не по себе стало от их комплиментов. Долман, Скотт и остальные мои соплеменники… Все до единого там собрались. И все как один расхваливали проклятую «Золотую свадьбу», совершенно не обращая внимания на мой древнегреческий шедевр. Ничего не преувеличиваю. Это так же верно, как то, что меня зовут Марк.

– Как же горжусь я тобой и как рада, мой дорогой братик. Но в чем дело? Тебя не тарантул, случаем, укусил?

Вопрос не был праздным, потому что Марк вдруг принялся выплясывать на ковре неистово бурный танец, а потом, замерев перед ней и расплывшись в улыбке, опустил на ее колени какой-то футлярчик. Сильвия тут же открыла его.

– Что это значит?

Внутри оказалось кольцо с бриллиантами, вид которого наталкивал на достаточно определенный вывод. Сильвия громко захлопала в ладоши.

– Ты собрался попросить Джесси? Хочешь, чтобы она надела его?

– Да! Да! – пустился Марк по ковру в еще более диком танце, чем прежде.

Сильвия загнала его в угол и, охваченная воодушевлением, почти столь же сильным, как у брата, потребовала исчерпывающей информации.

– Не твое дело спрашивать, но я, конечно же, умираю, до чего хочу с тобой поделиться, – начал он, смеясь, как мальчишка, и покраснев, будто девочка. – В общем, из этого чистилища для художников, как мы называем выставку, ноги меня понесли прямиком к дому мистера Хоупа. Джесси спустилась ко мне, как ангел с небес. Я рассказал ей о своем успехе. А она улыбалась, как может только она и