Настроения - Луиза Мэй Олкотт

ни одна другая женщина на свете. И тогда мне хватило решимости объявить ей, что я только и дожидался момента, когда стану больше ее достоин и смогу предложить ей не только свою любовь и семейное состояние. Она заплакала, а я обнял ее и вознесся прямиком в рай.

– Ну же, точнее, Марк. Она обрадовалась? Согласилась? Ты теперь счастлив?

– Все теперь прекрасно, божественно и восхитительно до высшей степени. Джесси считает, мы созданы друг для друга с тех самых пор, как родились. К тебе и Прю относится как к любимым сестрам. Нашего родителя жаждет называть отцом. А во мне ей нравится все, и я всегда смогу поступать только так, как считаю нужным. А потом она, прямо не сходя с места, подарила мне потрясающий поцелуй. Теперь для меня это место священно. И скоро появится еще одно, ему под стать, там, где я надену на ее благословенный пальчик колечко. Примерь его. Не хочу ошибиться, а у вас с ней руки одинакового размера. О, в точности подошло. Мечтаю теперь увидеть возлюбленного, который окажется счастлив украсить твой палец, Сильвия.

– Этого не будет никогда.

Резко тряхнув рукой, сестра проводила отчаянным взглядом откатившееся от нее прочь кольцо, а потом вновь принялась за шитье, и Марк еще целый час услаждал ее слух своими восторгами…

Тем вечером, о котором сейчас пойдет речь, городские колокола как раз начали отбивать девять часов, когда перед домом мистера Юла остановился мужчина. Он переводил внимательный взгляд с окна на окно – почти все они были освещены, а за одним мелькала сквозь штору женская тень. Мужчина поднялся по ступенькам и вошел в дом.

В холле было светло и пусто. Сверху доносились голоса, к которым из комнаты справа примешивались шелест бумаги и скрип пера, а слева – слышался ритмичный шорох шелкового платья. Достигнув порога именно этой комнаты, мужчина заглянул внутрь.

Сильвия как раз отошла от окна и задумчиво направилась к двери, так что Мур хорошо мог ее разглядеть. Одежда некоторых людей совершенно не соответствует их внутреннему состоянию, но по одежде Сильвии его всегда можно было понять с достаточной ясностью. Мур, давно зная это, тут же отметил, до чего она изменилась за время их разлуки. Лицо ее не выражало ни веселья, ни грусти. На нем можно было прочесть лишь отстраненную сосредоточенность, которую будто окутывали изнутри вечерние сумерки. И платье на ней оказалось сумрачно-серого цвета. Украшал его только букетик подснежников. Глядя на их бледные лепестки и скрестив руки, она тихим голосом пела:

На монастырских крышах снег лежит.

Под лунным светом он, сверкая, серебрится.

Мое дыхание, как фимиам,

Под небеса морозные струится.

Пусть за дыханьем вслед душа летит.

И да поможет Бог ей стать, как это небо, ясной.

И, как подснежник расцветающий, прекрасной.

– Сильвия…

Он произнес это очень тихо, но она вздрогнула, словно от оглушительного оклика, а потом лицо ее озарилось яркими красками, и она бросилась к Муру с радостным возгласом:

– О Джеффри! Как же я рада! Как рада!

На такое приветствие с его стороны мог последовать только один ответ, и Сильвия приняла его там, где остановилась, без единого «но» наслаждаясь сюрпризом. Мур и вовсе ощущал себя подобно путнику, измученному жаждой, который протянул руку в надежде на глоток воды, а ему неожиданно выдали полную до краев чашу. Он жадно припал к ней, но чуть погодя, боясь верить своей удаче, осведомился:

– Сильвия, мы друзья или…

– Что угодно, если ты от меня больше не уедешь.

На лице ее, поднятом к нему, можно было заметить легкий оттенок сомнения, но счастье от встречи было сильнее. И она без дальнейших оглядок пустилась навстречу греющему ощущению, что любима. Роль тут сыграло и счастье брата, разбудившее в ней жажду любви. Пустота в сердце требовала заполнения. Место, вакантное после утраты того, кто прежде его занимал, оставалось вакантным, и вот явился соискатель. Чувства Сильвии повзрослели сильнее, чем разум, и в своих решениях она руководствовалась не им, а инстинктом. Он обычно не подводил ее, служа верным проводником, а сейчас она была так ослеплена и сломлена, а искушение оказалось до того велико, что рассудок под его натиском сдался. Честолюбие, мужской идол, когда-то сломило ее отца. Любовь, идол женщин, победила дочь. Словно во искупление греха мистера Юла его любимое дитя совершило роковой для своей жизни шаг.

– Значит, ты научилась любить меня, Сильвия?

– Нет, прежнее чувство не изменилось, разве что в нем теперь больше жажды доказать свою правду. Ты спрашивал, не хочу ли я полюбить тебя? Тогда не хотела. А теперь искренне хочу. И если я по-прежнему нужна тебе и ты готов принять меня со всеми моими недостатками и станешь мне ласковым, как тебе свойственно, учителем, то я готова прилежно учиться и постараюсь стать для тебя той, кем ты бы хотел меня видеть. Потому что мне никогда еще не нужна была любовь так, как сейчас. Джеффри, мы остаемся или расстаемся?

– Остаемся, Сильвия. И благодарение Богу за это.

Если она когда-то надеялась, что чувство к ней угаснет в Муре и он останется просто ее близким другом, то теперь убедилась, какой наивной была эта надежда. Сила его привязанности трогала и одновременно тревожила осознанием ее превосходства над ним, так ясно теперь ощутимого. Сама-то Сильвия относилась к Муру настолько спокойнее, чем он к ней, насколько дружба спокойнее любви. И она спросила, все еще не сходя с места, где они простояли все это время:

– Ты совершенно уверен, что я нужна тебе? Не устал еще от моих сумасбродств? Не кажусь я тебе чересчур молодой, невежественной и не подходящей для роли жены? Смогу ли принести тебе настоящее счастье? Удастся ли мне сделать твой дом таким, как ты хочешь? Не станет ли твое лицо по прошествии краткого времени все чаще омрачаться сожалением, что на моем месте не оказалось женщины мудрее и лучше?

Она честно призывала его задуматься, но он, ни секунды не сомневаясь, ответил:

– Я уверен, рад и доволен тобой. И не потому, что ты кого-то мудрее и лучше, а потому, что ты моя Сильвия.

– Ты так это произносишь… И мне так приятно… Совершенно не заслужила ведь, но заслужу. Боль, что я доставила тебе, Джеффри, теперь прошла?

– Ушла навсегда.

– Тогда я довольна и начинаю новую жизнь старательной ученицей в классе доброго моего наставника, чьи уроки буду прилежно усваивать.

Когда в тот вечер Мур собрался уходить, Сильвия последовала за ним на улицу. По пути к калитке они остановились. Счастливый миг, невольно напомнивший Муру другой,