Настроения - Луиза Мэй Олкотт

не простирались, то где-то на середине лестницы, ведущей к преклонным годам, он споткнулся. Семья совершенно уже обеспечена. Детям достанется большое наследство. А что же дальше? Все чаще одолевали его теперь воспоминания о горьком прошлом. Бедность протягивала к нему свои тощие руки, он объявил ей войну, но, борясь с ней, прислушивался ли к голосу провидения, не упустил ли чего-то самого главного? Тем ли трудом, который счастье сам по себе, если душой к нему расположен, выбивался он из клещей нищеты?

За суровым обликом бедности ему не хватило отваги разглядеть ее жесткие и благотворные уроки, что познаются в страдании, терпении и кропотливой работе, а они-то и есть залог истинного успеха. Богатство слишком влекло мистера Юла множеством соблазнов. И, торопясь его обрести, он вопреки лучшим качествам своей натуры ринулся сломя голову по пути наименьшего сопротивления.

Брак по расчету, но без любви стал первой ценой, уплаченной им в угоду жажде благополучия. Не столь уж значительная жертва, как показалось ему сначала, пока со временем не пришло прозрение: заглушая порывы души, идя хоть в чем-то наперекор великим законам жизни, навлекаешь и на себя самого, и на свое потомство возмездие. Брак не принес ему счастья. Узы его, не согретые чувством привязанности, истончаясь, лопнули. И когда смерть жены внесла в его суетливую жизнь торжественную паузу, два призрачных образа начали постоянно возникать пред его взором, как возникают они, раньше ли, позже, пред каждым, свернувшим с истинного своего пути. Два образа, а точнее, два навязчивых вопроса: «Кто я?» и «Кем мог бы стать?». И чем дольше задумывался об этом мистер Юл, тем очевиднее напрашивался ответ: экзамен, название коему жизнь, им провален.

В пятьдесят лет он ощутил себя внутренне чуть ли не более бедным, чем на заре молодости, когда он столь опрометчиво распорядился своей судьбой. Годы принесли ему богатство, общественное положение и детей, но отняли счастье и данные от природы таланты, ценность которых он по-настоящему осознал, лишь утратив. Попытки исправить ошибку не принесли ему ничего, кроме досады. Дарования, распыленные в жизненной суете, не вернулись. И возраст уже был не тот, когда с энергией молодости можно приняться за что-то новое. Словом, если искать людей, примерно наказанных за причиненный самим себе вред, то их перечень будет неполон без Джона Юла. А наказание он понес равное своему греху. Когда дети начали подрастать, ему показалось, что в них оживают его утраченные надежды, забытые таланты, оставленные стремления. Но в Прю он увидел лишь собственную практическую сметку, и только. Она казалась ему воплощением тех его лет, которые он посвятил борьбе за наживу, власть, положение в обществе. Лет, посвященных мирской суете во множестве ее проявлений. Прю была добрым, ласковым, но абсолютно прозаичным существом.

В Марке вроде бы проявились его страсть к прекрасному, любовь к поэзии, преклонение перед гениями, добродетелью и героизмом. Но, ставя перед собой высокие цели, сын не мог дотянуться до их воплощения. Словно какая-то ранняя неудача лишила его той смелости, уверенности и энергии, без которых стать подлинным творцом невозможно. Любя поэзию, он «лепетал цифрами, потому что цифры ему приходили»[9]. Иными словами, и трагическое, и нежное, и благочестивое в каждой из его попыток было достаточно согрето божественным огнем, чтобы родиться на свет, но недостаточно, чтобы созданные им строки стали бессмертными. Сладкие, вполне звучные песни не дорастали до возвышенного песнопения. Марк любил искусство, посвящал себя ему целиком и полностью, неутомимо изучая все формы красоты, но не постигая за ними ее души. Вновь и вновь, усилие за усилием… И помыслы вроде бы были высоки, но что-то главное исчезало из слов на пути к бумаге и из красок по дороге к холсту. Идеал по-прежнему лишь маячил перед Марком бледным недостижимым призраком. Печальная участь сына и еще более печальная отца, которому виделось в несовершенстве его попыток безвозвратно утраченное когда-то им самим.

Сильвия появилась на свет, когда пропасть между сожалеющим мужем и печальной женой пролегла уже непроходимая, но именно этот ребенок каким-то таинственным образом вобрал в себя все до единого качества столь несхожих друг с другом родителей. Качества и хорошие, и дурные. Словно сама природа в ее лице восстала против издевательства над священными узами. От отца Сильвия унаследовала гордость, интеллект и волю. От матери – страсть, воображение и меланхолию женщины, обманувшейся в самой своей заветной надежде. Смешение противоречивых темпераментов породило натуру прекрасную, искреннюю, но непоследовательную. Полную лучших стремлений, но несамостоятельную. Чувствительную, но непроницательную. Будто бы ею управляли два повелителя, которые постоянно сражались друг с другом за власть, превращая жизнь своей подданной в череду резко сменяющихся настроений.

Мудрая мать помогла бы ей разобраться в себе и своих устремлениях. Но этой высшей формы любви, дарованной человечеству, Сильвия оказалась, увы, лишена. Потому что ее собственная жизнь положила конец жизни матери, и сорвавшиеся с губ умирающей последние слова, вероятно, еще в несознательном возрасте обусловили столь сложное отношение дочери к окружающему миру. Неутомимую жажду привязанности, на которую наплывала тень полных трагизма слов, сорвавшихся с бледных губ, прижатых к щеке младенца: «Наконец-то свободна. Слава за это Господу».

Прюденс, добросердечная хозяюшка, стремилась по мере сил заменить Сильвии ушедшую в мир иной миссис Юл, но, совершенно разные, сестры лишь изводили друг друга своей любовью. Прю, сама того не желая, раздражала Сильвию, а та, в свою очередь, тоже к этому отнюдь не стремясь, шокировала Прю. И, принужденные двигаться вместе, они напоминали путников, которые, взявшись за руки, пытаются шагать в противоположном направлении. Марк кратко, но точно охарактеризовал это, однажды сказав: «Сильвия украшает дом цветами, а Прю за ней следует по пятам с совком».

Мистер Юл превратился теперь в меланхоличного главу семьи, который, словно искупая сказанное однажды роковое «нет», теперь черпал для себя радость в ответах детям неизменным «да», что, однако, не приводило ни к подлинному родству душ, ни к особенной доверительности. Со стороны можно было бы предположить, что он не хозяин дома, а просто приятный хозяевам ненавязчивый гость. Дети любили его, но не льнули к нему, возводя инстинктивно барьер между ним и собой за все дурное, что он причинил их покойной матери. Сами они дистанцию эту не ощущали, а ему она доставляла весьма ощутимую боль.

Марк много лет провел вдали от семьи, и при всей привязанности, которая существовала у них с младшей сестрой, пол, вкусы и увлечения слишком их разделяли, так что даже с его возвращением Сильвия по-прежнему оставалась достаточно одинокой в своем общительном и гостеприимном доме. Испытывая