Настроения - Луиза Мэй Олкотт

от сладостей, взоры затуманены от изобилия полноценной пищи, но воля крепка в стремлении до конца продолжать веселье; с фермерами, которые одаривали ее отеческими комплиментами, и юношами, немного смущавшимися контраста своих загорелых рук с белизной рук дамы. Один из последних оказался, впрочем, довольно амбициозным и с пафосом сообщил ей о своем стремлении стать управляющим лесопилкой и жениться на кареглазой девушке со светлыми волосами.

Нат, будто плавая в своей клетке из стульев, наигрывал все бойче, пока лицо его не заалело, а душа не расположилась к ритмам старых добрых народных танцев, которые вливают столько здоровой энергии в человеческие тела и несут сердцам столько радости.

Часы пробили девять, и настала очередь последнего танца. Вдоль просторной кухни выстроились два параллельных ряда танцоров. Дедушка во главе одного, бабушка – другого, а далее – по старшинству, вплоть до самых маленьких членов семьи. Матери, отцы, тети, дяди, кузены. Младенцы из тех, что еще не уснули, снова принялись шумно возиться. Нат заиграл виргинскую кадриль. Старая пара с галантностью и энергией юных лет пустилась в пляс, задавая тон всей компании. Кухню заполнил ритмичный стук каблуков. Седые волосы дедушки развевались. Внушительный чепец бабушки сбился на сторону, когда она проходила по центру обступившего их с мужем круга. Юбиляры завершили свое полное музыки путешествие поцелуем – под бурные аплодисменты остальных. Это была кульминация торжества.

Наконец все докрутились до изнеможения и головокружения. Стало тихо. Всем, кто был еще на такое способен, предложили снова перекусить. А потом появилась Фиби с охапкой книг, и семейство расселось для хорового пения.

Сильвия слышала много прекрасных хоров, но этот ее растрогал как-то совсем по-иному. Пение здесь не отличалось особенной стройностью и благозвучием. Уши девушки часто улавливали фальшивые ноты. Иные голоса были грубоваты, иные слишком резки. Но обо всем заставляли забыть сердечность и глубина чувства, которые придают самой немудрящей мелодии проникновенность чудеснейшей музыки, полной изысканных орнаментов.

Здесь пели так же, как танцевали, и так же, как жили. С полной отдачей, охваченные любовью друг к другу и общностью чувств. Визгливые дети. Девушки с далеко не музыкальными голосами. Матери, поднаторевшие в колыбельных. Хриплые мальчики. Из комнаты Пейшенс к хору примешивался писк нескольких, все еще не спавших младенцев.

Пели баллады, комические куплеты, популярные песни, гимны. А в завершение, словно семейный псалом или апофеоз семейного счастья, спели «Дом, милый дом»[8]. Тут глаза Сильвии наполнились слезами, и она прижалась к брату, сама не в силах пропеть ни звука.

Когда отзвучала последняя нота, старик, сложив руки, начал молиться. Молитва была старинной. Сильвия никогда такой прежде не слышала. Длинная и не слишком грамотная, она походила сильнее всего на откровенный разговор с Богом – тихую беседу, в которой старик мужественно признавал свои недостатки, по-детски наивно просил о наставлении, возносил пылкую благодарность за все дарованное и под конец, самое главное, молился о счастье и здравии своих детей.

К Всевышнему он обращался так же, как его собственные сыновья и дочери обращались к нему, своему отцу, – свободно, открыто и столь же, как они, уверенный в откровенных ответах. Этот старик вверял Богу свой жизненный путь длиною в восемь десятков лет и результаты трудов своих, и радости, и скорби. Дом погрузился теперь в тишину. Умолкли все, вплоть до младенцев. Ни звука, кроме тихого, часто дрожащего от волнения и возраста голоса этого убеленного сединами старика, который стоял рядом со своей старой женой. Их окружали дети. Старики возвышались среди них, как два гранитных холма. И чувствовалось, что множество сердец бьется здесь в унисон, связанные и проведенными вместе годами, и сегодняшним юбилеем навеки.

Сильвия смотрела, слушала и жадно вбирала в себя атмосферу искренней преданности, в которой ей открывалась ценность высшего рода. Слова этого необразованного мужчины вознесли ее первый раз в жизни до такой любви ко Всеобщему Отцу. Прежде она стремилась Его полюбить, а теперь ощущала, сколь Он ей близок и дорог.

– Ну, дети мои, пора вам идти, пока младенцы из сил не выбились, – сказал дедушка. – Мы с матерью прямо не знаем, как вас поблагодарить за подарки, добрые пожелания да за гордость, которые вы нам всегда доставляете. Я на речи не мастер и потому скажу по-простому. Коли горе случится у вас какое, помните: мама здесь, чтобы вам пособить с ним справиться. А коли какая мирская потеря, дом вашего отца – ваш дом, пока на земле стоит. И благослови и сохрани нас всех Господь.

– Троекратное «ура» деду и бабушке! – грянул двухметровый потомок.

Это сработало как открытый предохранительный клапан, из которого трижды вырвалось громоподобное хоровое «ура», гулом отдавшееся в стропилах дома, разбудившее всех младенцев и повергшее в ужас старейшего обитателя крысиной норки на чердаке.

Прощания. Путаница с корзинами, ведрами и узлами, оставленными где попало. Распределение малышей, слишком сонных и совершенно не сознающих, что с ними происходит. Кудахтанье матерей и крики отцов, призывающих Китти, Сая, Бена, Билла или Мэри-Энн. Усаживание в экипажи под громкое ржание возмущенных лошадей, не привыкших к работе в столь поздний час. И затихающий шорох колес, после того как экипажи со счастливыми пассажирами внутри один за другим отбыли, оставив этот дом в покое еще на один год.

– Заявляю, что никогда так хорошо не проводила время, с тех пор как родилась. Абрахам, да ты уже почти падаешь с ног, и я тоже. Давай-ка сейчас посидим у Пейшенс да потолкуем с ней обо всем этом, прежде чем спать уляжемся.

И старая пара опустилась в свои удобные кресла подле кровати Пейшенс. Пока они с ней болтали, Сильвия, сообразив вдруг, что сама-то не преподнесла золотым юбилярам никакого подарка, тихонько прокралась им за спины, и чудесный голос ее зазвучал для них. Песня «Мой Джон Андерсон, мой Джо» – прелестная сама по себе и как нельзя более подходящая случаю. Для бабушки это оказалось уже чересчур. Старое сердце ее переполнилось. Не обращая внимания, что сминает свой драгоценный чепец, она крепко прижала голову к плечу «своего Джона». Из глаз ее хлынули слезы.

– Это уж, считай, козырный туз, – сквозь рыдания проговорила она. – Сил моих больше нету сегодня. Абрахам, одолжи мне платок, потому как не знаю, где мой, а лицо у меня уже все зареванное.

Прежде чем красная бандана выполнила заботливою рукой дедушки свое предназначение, Сильвия поторопилась выманить жестом своих спутников на улицу. Ненастье ушло. В чистом небе сияла луна. Что, если прямо сейчас, вместо сна, поблагодарив за гостеприимство радушных хозяев, пуститься в обратное плавание домой? Все свое путешествие они шли по реке против течения, а обратно пойдут по нему. Досюда они добирались