Настроения - Луиза Мэй Олкотт

недовольство собой, она с пылкостью целеустремленной натуры прилагала неиссякаемые усилия как-то изменить свое положение, но шла на ощупь сквозь успехи и срывы, опыт порою радостный, а порою горький, и стремление к лучшему, высшему счастью было единственным маленьким огоньком, что никогда не мерк в ее душе.

Дружбы в истинном значении этого слова (а после слова «любовь» оно может считаться самым заезженным) она никогда не знала, попросту именуя друзьями многих, кто таковыми, по сути, не являлся. Чувство это, чуть холоднее страсти, теплее, чем уважение, чище и щедрее, чем то и другое, вместе взятое, предполагает родственность душ, и если уж оно заявило о своих правах, то свято оберегает их, украшая мудрой сердечностью, как красный цветок украшает лозу винограда. Это истинное волшебство, которое, однажды разрушив, уже не вернуть.

Любви Сильвия тоже жаждала, но, сознавая свою страстную натуру, одновременно с этим побаивалась. И когда любовь пришла к ней, превратив эти краткие выходные в судьбоносные, оказалась поглощена ею всецело. Совсем по-иному поглощена, чем до этого ровной и радостной дружбой, которой ее неожиданно одарил вернувшийся после долгого отсутствия сосед.

Джеффри Муру многое было дано от природы, и эта мудрая мать предоставила ему вместе с дарами еще и учителей, которыми часто снабжает наиболее дорогих своих чад для суровых уроков. Пять лет провел он в заботах о сестре, пока та, следуя по тернистому пути боли, готовила кроткую свою душу к отбытию на небеса. Суровый, доступный мало кому из молодых людей опыт для брата. Преданность, им проявленная, обернулась для него скрытым благословением, ибо уберегла от издержек юности. Сопереживание беззащитному существу, которое он так сильно любил, вызвало в Муре все лучшие его качества. Один-единственный долг, исполненный с полной самоотдачей, придал законченность его характеру, и безвозмездная жертва, принесенная в двадцать пять лет, к тридцати была вознаграждена подлинной благодатью.

Вернувшись в мир, чтобы вновь обрести там свое место, он обнаружил прежние свои желания умершими, а былые соблазны – утратившими привлекательность. Теперь ему следовало поразмыслить и подождать, пока время укажет ему на какое-то доброе дело. И, охваченный сильной тоской по дому, он поспешил вернуться в родные места, где надеялся благословленным и исполненным сил приступить к созданию лучшей поэмы на свете, имя которой – добродетельная и счастливая жизнь.

Сильвия вскорости осознала душевную красоту и силу этого человека, а он почти сразу же после их знакомства сумел избавить ее от уныния. Само лицо его, дышащее спокойствием, было словно упреком ей, когда она оказывалась в растрепанных чувствах. Дружба с Муром несла Сильвии мир и покой, снимала гнет, тяготивший душу. Ибо Мур угадал глубину ее одиночества и, прочитав послание у нее в глазах, ощутил готовность стать преданным ей слугой, с каждой их новой встречей завоевывая все больше доверия.

А потом, и довольно быстро, дружба у Мура переросла в любовь, которой Сильвия, совершенно лишенная самомнения и оберегаемая сильной страстью, попросту не заметила. Ей-то казалось, между ними растет именно дружеская привязанность и они вместе радуются. С безоглядной открытостью она выказывала все большую к нему расположенность и в своей импульсивности становилась для него еще более привлекательной. Сама же, не беря в расчет никаких последствий, наслаждалась чудесным летом как самым замечательным в своей жизни. Лето же своим чередом подходило к осени.

Глава VIII

Нет

Закрытые шторы не пропускали внутрь морозную ночь. В камине пылал первый за этот сезон разведенный огонь. Сильвия согревалась теплом его пламени, а мысли свои отпустила свободно блуждать, и они, подобно руке, раскрывающей любимую книгу на самых впечатляющих страницах, увели ее радостно к эпизодам, связанным с Уориком. Ведь среди многого прочего, очень приятного, чем для нее обернулось прошедшее лето, самым прекрасным был он. Память Сильвии, как наяву, возродила их прогулку в вечерних сумерках. Ей стало вдруг отчетливо ощутимо дуновение теплого ветерка, насыщенного запахом папоротников. Вот Уорик протягивает ей для поддержки сильную свою руку, она, не колеблясь, доверчиво тянется к ней и произносит, совершенно забывшись, в пространство комнаты:

– Идем.

– Я здесь, – ответили неожиданно совершенно реальным голосом, и ее коснулась рука.

Сильвия вскочила на ноги, но стоял перед ней не Уорик, а Мур, и лицо у него сияло.

Скрывая пронзительное разочарование и возвращая мысли из страны грез, Сильвия постаралась как можно сердечнее его поприветствовать, а затем снова села.

– Очень удачно, что ты пришел, а то я как-то уже долговато загостилась в воздушных замках. С тобой мне, как всегда, предстоит более реальное развлечение.

Пережитое недавно воспоминание сообщало тону ее особенную теплоту. Мур почувствовал это тем более остро, ведь последнее время к ней вернулась почти в полной мере прошлая застенчивость, и она была очень сдержанна как в разговорах, так и в проявлении чувств.

Оба какое-то время молчали. Она, поймав на себе его взгляд, сильно покраснела, смущенная будоражащим образом Уорика, но Муру такой ее вид казался счастливым знаком, которого он так давно уже ожидал с крепнущей день ото дня надеждой. Наблюдая за ней украдкой, пока она витала в своих грезах, он проникался все большей нежностью, и наконец сердце его до того исполнилось чувствами, что не стало сил и дальше таить от нее безграничную свою любовь. Располагала к этому и атмосфера уютной комнаты, и Сильвия, вроде бы и сама сидевшая, ожидая чего-то. Момент, с какой стороны ни глянь, представился Муру крайне благоприятным. Чувство рвалось из него наружу с непреодолимой силой, и он дал ему волю.

– Хочу сказать нечто, возможно, для тебя новое, – начал он. – И, надеюсь, приятное.

– Нечто, созвучное этому тихому часу? – спросила Сильвия, все еще с предательской нежностью в глазах, обращенной к образу Уорика.

– Да. Надеюсь, не возражаешь?

– Такое, что я никогда не слышала?

– От меня – никогда.

– Продолжай, пожалуйста. Я готова. – Она выжидающе подалась чуть ближе к нему, невольно тем самым еще сильнее расположив его к нежному признанию, которое так часто делают и которое так трудно начать.

Муру хотелось добиться ее руки, проявляя предельную деликатность, признаться в чувстве, для нее новом, расцвечивая свою речь изящными сравнениями и иносказаниями. Но чувства – явление невоспитанное. И когда настал миг, природа одержала верх над искусством. Никакие сравнения и изыски уже не казались Муру достаточными, чтобы сдержать охвативший его порыв. Никаким красноречием невозможно было выразить всю силу страсти. И Мур, упав на колени у ее ног, поднял к ней пылающее огнем первой любви лицо, оказавшись в силах только произнести:

– Сильвия, прочти это.

Ей не потребовалось слишком пристально вглядываться, уточнять, прикасаться. Тон и вид его рассказали