Хроника пикирующего аппаратчика или история одного цеха - Алексей Макаров

залпом выпивают полстакана пива. Я с удовольствием ставлю красные отметины на лбу Михалыча и Куяна. Карты я люблю и играть умею. Куян зло клянётся мне отомстить, но ни разу меня не выигрывает.

Через час все, одурев от алкоголя, начинают танцевать. Я никогда не танцую. Сев в кресло, рассматриваю кассеты Михалыча. Около Нины крутится Куян, сбив шапку на затылок (в доме он находился в шапке). Латып, пританцовывая, пристроился к ней сзади. Михалыч дурачился и плясал по кругу танец маленьких утят. Ромыч тоже не танцевал, но хищно глядел на пьяные женские тела. Я в такие моменты думаю о смысле жизни, о смысле этих телодвижений, ритуальных разговоров перед тем, как самец завладевает самкой. И тут ко мне подошла Резеда, взяла за руку и вытащила на середину комнаты.

-Ни-иху-уяси-ибе! — Латып аж остановился от удивления. Я улыбнулся, сказал, что не люблю танцевать и пошёл обратно. Запястье, где меня схватила Резеда, казалось, что горело.

Скоро все вышли покурить в огород. Я остался в доме один, включил свет и стал разглядывать книги на полках. Интересно, кто у Михалыча в семье читает фантастику? Наверно его старшая глупая сестра раньше увлекалась. Я сел в кресло и открыл книгу «Миры Гарри Гаррисона». Вдруг в комнату вошла Резеда:

-Ты разве не куришь?

- Нет, только пью, - я отложил книгу.

- Молодец. Я тоже хочу бросить. С каждой неделей буду уменьшать норму.

Её пьяный голос вливался мне прямо в мозг и шибал покрепче любого алкоголя.

- У тебя так вряд ли получится. Надо бросить сразу. Например, прямо сейчас. Раз и навсегда.

-Ты же не куришь. Откуда знаешь, что получится?

-У меня друг так...

- Давай танцевать, - она перебила меня, в который раз перевернула кассету Акулы, прибавила громче и стала слаженно двигаться, изгибаясь всем телом. Не в силах пошевелиться, я сидел и смотрел. Желательно было выключить свет, если Антон увидит, будет не весело. Тогда я ещё заботился об этом. Резеда была сильно пьяна, она настолько раскрепостилась, как будто в комнате даже меня не было. Дрожащей рукой я налил себе пива и залпом выпил. За окном послышался гогот - наверно Ромыч рассказывает истории из зоновской жизни. А Резеда медленно приближалась ко мне. И в итоге села на меня. Я сжался и так напрягся, как будто меня вывели на ринг с профессиональным боксёром и набили мне полный рот доминошками. Если все зайдут, Антон меня уничтожит. Но попросить её встать я тоже не мог.

- Тебе тяжело?

- Нет, ты лёгкая. Как пушинка!

- Ну да уж?

Она не была как пушинка и села неудобно, ноя бы продолжал сидеть с ней так, даже если бы ноги отгрызал мне Вельзевул. Её розовая футболка взмокла после энергичных танцев. Я видел разводы подмышками. Запах её кожи перемешался с запахом дезодоранта, алкогольного дыхания, дыма сигарет и мятной жевачки. Наверно это лучшая смесь запахов в мире. Меня парализовало, я смотрел ей в глаза и не знал, что сказать. Но всё же осмелился приобнять её за талию. Она приблизила ко мне своё личико:

- Я тебе нравлюсь?

-Ты всем очень нравишься.

-А тебе!

- Конечно! Ещё как нравишься!

Она поцеловала меня в губы. Я прижал её к себе и просунул язык ей в рот. У меня почти моментально встал, и она этого не могла не почувствовать. В сенях послышался смех и звуки скидываемой обуви. Она медленно поднялась и пошла на кухню. Очень вовремя. ОЧЕНЬ, ОЧЕНЬ, сука, вовремя. Я взял в руки «Миры Гарри Гаррисона» и почувствовал, что влюбился.

Что теперь с этой Резедой - кто знает... Я бы поставил на то, что она носит третьего ребенка и живет впроголодь на пиздюлях. Причем, я также понимаю, что будь она со мной, я бы так не бухал и делал бы всё для неё. Я абсолютно, кристально чисто уверен, что мы жили бы счастливо. Делаю ещё глоток своей ядовито-волшебной смеси. Где-то там впереди меня ждут загрузки, мешки с кислотой, беготня, тупой Лёха, липкие телогрейки, шумный чайник, зелёный шкафчик, веселый Равиль, ржавые тележки, неровный пол, вонючие реакторы, мокрые перчатки, жесткая скамейка, холодный цех, тусклый свет, фиолетовая занавесочка. А будет ли будущее?

ВОССТАНИЕ И КРАЖА.

(Наиль)

Я вырос в овраге и всё детство просидел в глине. Мы выковыривали из мякоти оврага глину и лепили подобия кувшинов, рожицы... Я видел только макушки осин над головой. Рядом протекала маленькая речка-ручей. Лишь тогда я принадлежал себе и был счастлив. Потом я пошел в школу. Человек не вернется в Эдем, как пел один музыкант. Но мы с Айратом пытаемся, уже много лет. Безуспешно заводим эту машину времени. Раз за разом, день за днем.

Реальность вокруг и внутри меняется, и я прекрасно знаю, как. Не знаю, что испытывает в такие моменты Айрат, а я возвращаюсь к истокам себя, к тому порогу, перешагнув через который, я вошел в этот лабиринт много лет назад. Искать Минотавра.

Да, наши с ним миры не столь поэтичны, нас трясет на ухабах дня и бросает в пыльные душные углы мироздания по нескольку раз до обеда. А потом машина времени начинает чадить, пыхтеть и выплевывает тебя обратно. Дальше чем до вечера переместиться еще не удавалось. Я жду его у рюмочной недалеко от проходной. Светает.

Зима отступает, ближе к обеду это видно. С дырявой залатанной гудроном крыши начинают срываться куски льда и шлепаться под ноги бродам.

Мы с Айратом - солнечные братья. Зачарованные соловушки из потаенно-страшной сказки. Расплавленно пьянея, мы радостно шагаем по утренней дорожке своих рабочих жизней. Наши щёки набрякли как перезрелые сливы. Мы улыбаемся в них, немного затравленно, лишенные свободы и преследуемые за нашу тайну.

В коридоре вчерашние судорожные следы тележек хранят в

себе истеричные страдания мышц рук и ног, быстро бегущих с грузом, чтобы скорее закончить неприятную работу под конец рабочего дня, усталость и пот сквозь спецовки.

Сегодня утром было восстание. Одиночный бунт против крокодильих порядков Цитадели.

Лузга обнаружила пропажу пачки тонких сигарет, припрятанных с вечера в углу полки. В закрытый на замок деревянный шкафчик проник Волчок, оттянув фанерные дверцы и сцапал сигареты. Для него это было нормой. Но Лузга не собиралась мириться с такими обычаями.

Началось восстание утром. В мужской части раздевалки, когда все сидели у окна и пили чай. Лузга вошла, смоля тонкую сигаретку, наполненная презрением и закипающей